Опубликовано

ПЕССИМИСТЫ ЗА РАБОТОЙ

Суверенный капитализм с нечеловеческим лицом
В отличие от 2004 и 2008 годов страна приходит к выборам-2012 в заведомо худшем состоянии. Дело не в том, что  тогда средние темпы роста (ВВП) составляли 7-8 процентов, а в том, что старая модель экономики рухнула во время кризиса 2008-2009 годов. Шансов на ее восстановление нет, так же как и на скорое формирование новой — по крайней мере до следующего электорального цикла.
Вялотекущая стагнация
Как можно охарактеризовать старую модель роста? На протяжении десяти лет, с конца 1998 и до середины 2008 года, три мощных процесса, где-то параллельно, где-то последовательно, определяли темпы роста экономики. К концу 1996 года завершился трансформационный период, советская экономика ужалась до сбалансированного состояния, в 1997-м начала медленно расти. Финансовый кризис 1998 года, с одной стороны, нанес тяжелейший удар по многим секторам и бизнесам, но, с другой стороны, вдохнул кислород во многие уголки экономики — девальвация рубля резко сделала многие российские товары конкурентоспособными по соотношению цена — качество. Это спровоцировало мощный подъем, начавшийся
уже в ноябре 1998-го, подкрепленный большими частными инвестициями в сектора с наиболее быстрой отдачей на капитал. И этот процесс был наиболее значимым до 2002-2003 годов.
С начала 2000-х годов первая волна роста была поддержана второй: проведенная в середине 1990-х приватизация сырьевых отраслейенсивно наращивать физические объемы производства. Так, например, добыча нефти в России выросла на 50%, и
весь этот прирост был обеспечен частными компаниями. И, подчеркну, началось это в тот момент, когда нефтяные цены еще не перешагнули двадцатидолларовый рубеж. Завершение этой волны тоже несложно датировать — 2004-2005 годы, после ареста Ходорковского, когда власть подмяла под себя бизнес, когда доминантой поведения бизнесменов стала ориентация на краткосрочный результат.
Начиная с 2004 года мировые цены на нефть начали быстро расти, и, конечно, это добавило общего оптимизма. Однако в это время уже не нефть была основным мотором роста, как многие считают, а внешние заимствования (банков, компаний, олигархов). Дело в том, что благодаря механизму функционирования Стабилизационного фонда (позднее Резервного фонда) 90 процентов от прироста экспортной цены нефти уходило в бюджет. Значит, в экономику <выливалось> всего 10 процентов. А вот что происходило с внешними займами российского бизнеса: на начало 2005 года корпоративный внешний долг составлял $100 млрд, в 2006 году — более $200 млрд, в 2007-м — почти $350 млрд, в 2008-м — $500 млрд. То есть в экономику ежегодно приходило $120-130 млрд. Примерно половина этих денег шла на финансирование
слияний и поглощений, которые, как правило, не дают быстрой отдачи, да и цены на большинство активов к тому времени уже стали неразумно высоки. А вторая половина шла на финансирование потребительского и ипотечного кредитования, на развитие так называемых неторгуемых секторов — торговли, строительства, девелопмента и финансового сектора. И именно эти сектора оказались в наибольшей степени обремененными внешними долгами, при этом их текущей выручки явно не хватало на обслуживание долгов, вся стратегия строилась по принципу: новыми кредитами гасим старые. В кризис наступила расплата — возможность перекредитовываться исчезла, соответственно, те сектора, которые быстрее всего росли до кризиса, сильнее всех и упали.
Сегодня мы наблюдаем медленное и неустойчивое выздоровление мировой экономики, сопровождающееся процессом снижения <закредитованности>. Так что рассчитывать на иностранный заемный капитал в такой ситуации вряд ли стоит. А это значит, что те
сектора, которые тянули экономику вверх до кризиса, уже едва ли смогут быть драйверами роста. Остаются экспорт и обрабатывающая промышленность.
Экспорт, сильно упавший в начале 2009 года, уже с весны прошлого года начал расти и в физическом выражении достиг предкризисного уровня к апрелю-маю 2010 года — собственно говоря, этот рост экспорта и определял посткризисный подъем российской экономики. Но, достигнув максимума, экспорт стабилизировался и больше не растет. Увеличения добычи нефти практически не происходит, <Газпром> теряет позиции на европейских рынках. Так что на слабый рост экспорта в принципе рассчитывать можно, но рост импорта станет его опережать, и с точки зрения динамики ВВП внешняя торговля будет давать отрицательный результат.
Ну и последняя надежда — обрабатывающая промышленность, это торгуемый сектор, часть экономики, наиболее важная для ее устойчивости. Однако сегодня российская обрабатывающая промышленность производит неконкурентоспособную продукцию. Даже на пике кризиса доходы населения упали не сильно, а сейчас потребительский спрос растет, но население покупает преимущественно импортные товары. Внутренний спрос на продукцию российского производства снижается. Вряд ли стоит ожидать и увеличения инвестиционного спроса в условиях сокращения бюджетных инвестиций.
Одним словом, нынешнюю ситуацию можно охарактеризовать как вялотекущую стагнацию без очевидных драйверов роста.
Неустойчивость бюджета
К вялотекущей стагнации добавляется неустойчивость бюджета. Все предыдущие годы бюджет планировался, исходя из консервативных оценок цены на нефть. До конца 2008 года основная часть доходов от нефтяного экспорта уходила в резервные фонды. А вот бюджет 2011 года составлен по верхней планке макроэкономического прогноза — цена на нефть  75 долларов за баррель и рост экономики на 4,2 процента. Любое ухудшение внешнего фона станет критическим для бюджета. Если в 2004-2008 годах резервные фонды играли роль встроенного стабилизатора для бюджета, что позволяло ему, по сути дела, не зависеть от цены нефти, то в 2009 году в связи с кризисом — иначе концы с концами не сходились в бюджетном планировании — была приостановлена норма Бюджетного кодекса о накоплении нефтегазовых доходов бюджета. Сегодня все нефтяные доходы идут на текущие расходы. Получается, что бюджет как никогда зависит от цены на нефть. Кроме того, в 2008-2009 годах интенсивно наращивались социальные расходы. Сегодняшний дефицит бюджета — около 5 процентов ВВП — практически равен дефициту Пенсионного фонда. И это — цена неуравновешенной социальной политики.
Еще одна проблемная точка — платежный баланс. При быстром росте импорта на фоне стагнирующей экономики сальдо торговых операций неизбежно сожмется до критически низкого уровня, что будет давить на рубль в сторону ослабевания. Рубль будет слабеть и в 2011-м, и в 2012 годах.
Все на благо государства
Темпы роста экономики вообще очень трудно достоверно измерить — эффект базы, кризисного 2009 года, играет существенную роль.
Например, 3 процента роста ВВП по итогам 2010 года — это всего лишь стагнация на уровне четвертого квартала 2009 года. 4 процентных пункта роста — это стагнация на уровне первого квартала 2010 года. То есть в реальности российская экономика стоит на месте, и пока непонятно, когда и с какой скоростью она начнет расти.
Инфляция вряд ли доставит много неприятностей: пока нет оснований считать, что она превратится в долгоиграющий фактор, нынешний ее всплеск — последствия засухи. В условиях низкого спроса она просто не доживет до выборов — достигнет максимума в апреле — мае 2011 года и после этого пойдет вниз.
Важным предвыборным фактором может стать уровень индексаций. Пенсии индексируются на уровне чуть выше инфляции. И если правительство в 2012 году не сильно увеличит тарифы на жилье и транспорт, то пенсионеры будут вполне удовлетворены. С бюджетниками — хуже. В 2010 году зарплаты им не индексировались. На 2011 год запланирована индексация в объеме 6,5 процента. На индексации в 2012 и 2013 годах денег нет. Судя по всему, власть не рассматривает бюджетников ни как свою опору, ни как угрозу. Поскольку в этом году никаких протестов бюджетников по поводу замораживания зарплат зафиксировано не было, возможно, власть права в своих оценках.
Расходы на человеческий капитал в бюджете снижаются. (И вообще основной рост расходов — это национальная оборона.) Никто не собирается стимулировать молодых и образованных. Просто потому, что на них не рассчитывают, они не являются электоратом, который определяет исход выборов. И в этом — трагедия модернизации: у нее нет группы поддержки. Те, кто потенциально готов в нее войти, не пойдут голосовать. Силовики, сырьевики, ВПК, пенсионеры — вот на кого власть делает ставку. Но им модернизация не нужна. И пока ничто не говорит в пользу того, что вскоре эти приоритеты станут меняться. Ведь слишком многое в нашей стране зависит от поведения одного отдельно взятого человека. И мы знаем имя этого человека. Для того чтобы что-то поменять в стране, нужны две вещи: конкуренция и институты. Между тем человек, о котором мы говорим, не верит в рыночные силы, а верит в силу государства и ручного управления.
Пока же доля государства в экономике не снижается. И она точно больше цифры, названной главой аппарата правительства Сергеем Собяниным, — 49 процентов ВВП. Мало того, идет ползучая национализация: государство немедленно проглатывает то, что представляет хотя бы какой-то интерес. Вот теперь оно нацелилось на сектор мобильной связи. Объявленная на ближайшие три года программаприватизации не изменит доли государства в экономике, потому что на продажу выставляются от 10 до 30 процентов акций в компаниях, где у государства 60 процентов и более. Все эти компании остаются государственными. За счет приватизации решаются фискальные, но не экономические задачи.
Что уж говорить о том, что, помимо государственных долей, есть доли, принадлежащие чиновникам, которые, по сути, контролируют бизнес. И зачастую государство (на разных уровнях) принимает решения в интересах именно этих компаний.
В такой системе и инновационное развитие превращается в фикцию. Смешно, когда ставку делают, например, на оборонный комплекс как источник инноваций. На Западе финансируют не собственно военные разработки, а научные исследования, которые потом конвертируются в военные образцы. А зачастую все выглядит совсем наоборот — многие гражданские разработки конверсируются в военные: На выходе мы имеем суверенный капитализм с нечеловеческим лицом — коррумпированный, продажный, пропитанный кумовством.
* * *
Надолго ли хватит запаса прочности такой системе? Если <Титаник> сталкивается с айсбергом, то это тяжело прогнозировать, а запаса прочности заведомо хватит ненадолго. Но есть и другой путь к гибели корабля — гниение и ржавение. Если не бороться с гнилью и ржавчиной, запаса прочности для нашей системы хватит лет на 5-10. Причем речь идет не только об экономике, но и о государственных институтах. Если у вас на улицах уже начинают творить самосуд (я имею в виду историю с нападением на <жемчужного прапорщика>), то впору говорить о размывании основ государственности.
Опыт СССР показывает, что гниение и ржавение системы в какой-то момент конвертируются в ошеломляюще быстрые процессы развала. И недооценивать скорость и глубину гниения нельзя. Для того чтобы пойти ко дну, нашему <Титанику> айсберг не понадобится.
Сергей Алексашенко, директор по макроэкономическим исследованиям ГУ-ВШЭ
«Новая газета», 13 октября 2010

Назад, Россия!
Наше будущее есть наше прошлое. И это безальтернативно
Если вы заметили, в воздухе — какой-то вакуум. Куда плывем? Весь прошлый, например, сезон был посвящен в России модернизации.
Слово это было произнесено столько раз, что от него устали все — сторонники, противники, публика и власти. Флаг продырявлен, истрепан и, кажется, окончательно сдан в архив. Модернизации не будет хотя бы по той простой причине, что она уже была. Когда? В прошлом сезоне.
От модернизации остались, впрочем, своего рода копыта и рога — проект Международного финансового центра и <Сколково>. Дерзкий замысел повсеместного обновления страны скукожился до директивы по созданию двух <образцовых опытных хозяйств>, как это называлось при советском строе. Любители поговорить о всем хорошем и дать волю историческому оптимизму вынуждены довольствоваться ими. Если в прошлом лояльные начальству сторонники прогресса постоянно искали <окно возможностей>, чтобы предложить властям очередной План Действий в Случае Возникновения Благих Намерений, то теперь круг приложения их усилий строго ограничен. И их причастность к двум
означенным проектам на деле подразумевает отказ от более широких реформаторских амбиций. Признание, так сказать, неуместности и бесполезности любых порывов вне этих резерваций. Модернизация тут обернулась изящным апофеозом охранительства. Но что же дальше? История ведь не терпит пустоты, в особенности политическая история. И особенно — в преддверии приближающихся
судьбоносных выборов.
На то, что именно последняя тема определяет и будет определять нашу политическую жизнь на протяжении двух предстоящих сезонов, нам недвусмысленно, задержавшись в проеме двери своего ухода, указал Юрий Михайлович Лужков. В соответствии со странным нашим политическим каноном, он, правда, назвал при этом белое цветным, а зиму летом. Но точно обозначил нерв проблемы — возвращение Путина.
Сама проблема, разумеется, не в том, что этому возвращению помешает Дмитрий Анатольевич Медведев. Формальных трудностей на первый взгляд для путинского возвращения нет никаких. Но существуют трудности политико-метафизического свойства. Ведь населению же как-то надо объяснить, внушить ту мысль, что его прошлое — это и есть его будущее. Народ, на самом деле, надо убедить не просто в
правильности, но — в абсолютной безальтернативности такой, в сущности, противной естественному ходу вещей конструкции.
Это необходимо потому, что Владимир Путин — мало сказать, что верит в собственный рейтинг. Он, видимо, вполне осознает, что этот рейтинг есть фактор некоторой продолжающейся магии, есть что-то вроде сеанса коллективного гипноза. А гипноз требует не ослабевающего контроля над сознанием аудитории, грозя в противном случае обернуться тотальным разоблачением гипнотизера. Поэтому, хотя технически возвращение его не составляет никаких проблем, г-ну Путину все же необходим какой-то убедительный мотив, что-то такое, в чем зал вновь бы увидел его миссию и ее безальтернативность.
Проблема эта тем более актуальна, что, в отличие от прошлого раунда гипноза, теперь Владимир Путин будет лишен поддержки многих материальных спецэффектов. Бюджетный дефицит, вялые темпы роста в районе 2-4% (по признанию правительственных экспертов), недостаток инвестиций, неприятный пазл из исчезающего торгового сальдо, инфляции и ослабления рубля — все это делает работу гипнотизера еще более нелегкой и ответственной.
На самом деле, конкурс проектов по аранжировке путинского возвращения разворачивается, видимо, именно сейчас, в нынешнем сезоне.
И заметьте, реформаторские экзерсисы не примут в нем заметного участия. Белые уже ходили. Теперь ход черных. Иначе прошлое не станет будущим.
Вот, кстати, тут на прошлой неделе Институт общественного проектирования представил публике свои экономические тезисы. По смыслу это типичная программа <опоры на собственные силы>. С негодованием отвергнута теория <сравнительных преимуществ> и <узкой специализации> (теория, на которой основывались все успешные проекты догоняющего развития последних 50 лет). России не следует
копировать чужие технологии, а сразу создавать что-то исключительно новое и включаться в <международное соревнование в широком спектре отраслей и технологий>. Заметьте: включаться не в торговлю мировую, а в <соревнование>. Необходимо добиться <гармоничного распределения производительных сил по территории страны>. (Гармонию ведь не измеришь ни алгеброй, ни долларом, ни евро.) России следует развиваться за счет внутреннего рынка, потому что <развитое внутреннее производство обеспечивает уровень конкуренции, несопоставимый с тем, который может дать импорт>. (В переводе: если не будет импорта, наши товары смогут <конкурировать> между собой.) Нужно создать Национальную инновационную систему (НИС), необходимую к тому же в оборонных целях. И, наконец, — создать
кадастр способных к росту отраслей, которым будет оказана <государственная поддержка, выводящая их в авангард мировой промышленности и сельского хозяйства>. Заметьте, отрасли не должны расти, а — быть способны к росту. Ну а что такое <авангард мирового сельского хозяйства>, не задумывался, кажется, никто с момента роспуска сельскохозяйственного отдела ЦК КПСС.
В общем, такого экономического обскурантизма мы не слыхали со второй половины 1990-х. До идей чучхе тут ближе, чем до стандартного госкапитализма. Речь в общем-то идет о том, что можно развиваться, не участвуя в мировом разделении труда, трансфере и кооперации в сфере высоких технологий. Мы, дескать, все можем сделать сами, в особенности — на основе оборонного заказа. Речь идет о том, что нам не нужно стремиться к наращиванию несырьевого экспорта. А получая деньги от продажи нефти и газа, нужно вкладывать их в развитие <внутреннего производства>, прикрыв внутренний рынок от импорта, мешающего этому производству конкурировать. В общем, эта изоляционистская доктрина в духе позднего совка вполне бы подошла лидерам ГКЧП, наверное.
На это, может быть, не стоило и обращать внимания, если бы в слово <собственный>, произнесенное с характерным нажимом на согласные, не звучало все чаще в речах премьер-министра Путина В.В. И если бы так же, как в этих тезисах, в его речах представление о рынке и рыночных мотивациях не уходило бы куда-то на самый задний план, уступая вновь подмостки утопии дирижируемого исключительно
государством прогресса, с его <соревнованиями> и <авангардами>. И если б не стояла на повестке дня масштабная задача объяснить нам, что наше будущее есть наше прошлое, и это безальтернативно.
Кирилл Рогов, «Новая газета», 10.10.2010