Опубликовано

ЗНАЮЩИЕ ЛЮДИ ДЕЛЯТСЯ МЫСЛЯМИ

ВЛАДИСЛАВ ИНОЗЕМЦЕВ

Путин плох для экономики
Что будет дальше с нефтью, с рублём и с получателями рублёвых зарплат? Почему в самые «жирные» годы перемены в российской экономике были, как выяснилось, только к худшему? Как распорядиться деньгами в наших резервных фондах? Если там, конечно, ещё осталось чем распоряжаться. Чем президент-военный отличается от президента-разведчика? На вопросы о наших деньгах «Фонтанке» ответил Владислав Иноземцев — директор Центра исследований постиндустриального общества, доктор экономических наук.
— В России пресса обвиняет Штаты чуть ли не в «крестовом походе» против России. Недавно появилась новость, что Обама празднует возобновление лидерства США в мире. Это он что, празднует победу над нами?
— Честно говоря, мне сложно это комментировать. В США о России вообще никто не говорит. То есть то, что происходит в России, здесь не интересует ровным счётом никого. Когда Обама давал свою итоговую пресс-конференцию, он 95 процентов времени посвятил экономике — тем достижениям, которые были сделаны за год. В Америке в этом году было создано рекордное за последние 15 лет количество рабочих мест. Все фондовые индексы — на исторических максимумах. Деловая активность достаточно существенно поднимается. Поэтому могу ещё раз расстроить наших коллег: здесь о России вообще не говорят. Тема России, после всплеска летом — из-за Крыма, снова уходит в маргинальность. То есть в данном случае люди понимают, что Россия — страна, которая не играет по правилам, поэтому её нужно опасаться. Но какие «крестовые походы»? Что, на нас напали? К «нашим» украинцам послали самолёты? Усилили военные ресурсы?..
— Ну да! Они же хотели разместить военные базы в Крыму, они хотели:
— Нет, что «они хотели» — этого никто не знает. А разместили там базы в итоге мы. И не их самолёты летают над Петербургом, почти сталкиваясь с пассажирскими, а наши летают над Данией. О чём тут можно говорить? Мало ли кто что несёт?
— Вы предсказываете в России «кризис, равного которому не было с начала 90-х годов». Но мы вот не чувствуем такого уж масштаба катастрофы. Президент нам объяснил: доход от нефти есть, в рублях он теперь даже больше стал, бюджет сойдётся, даже с профицитом. Вот в 2009 году нам тоже говорили — кризис:
— В 2009 году правительству удалось совместить два очень важных момента. Во-первых, Россия была единственной страной в мире, где был мощный экономических спад — и где при этом росли доходы населения. Ни в одной стране, где был экономический спад, в том числе в Западной Европе, доходы населения не росли. В России в 2009 году экономика упала почти на 8 процентов, а реальные доходы выросли на 2,9 процента. Это было сделано за счёт того, что правительству удалось, распечатав резервные фонды, повысить зарплаты, пенсии, довольствие военнослужащим и так далее. Сейчас уже видно, что и падение цен на нефть, и девальвация, и многие другие факторы приведут к тому, что даже в этом году реальные доходы населения уже упадут. В следующем году они упадут ещё сильнее. Именно поэтому я и хочу сказать, что у нас не было такого кризиса все 2000-е годы. Это кризис совершенно особого плана: он будет связан с реальным снижением покупательной способности, реальным снижением доходов. При этом мы, безусловно, будем иметь в следующем году экономический спад.
— И цены на нефть продолжат снижаться?
— Цены на нефть выровняются. Я считаю, что сегодня нет фундаментальных предпосылок к тому, чтобы они были такими низкими, как сейчас. Поэтому я вполне допускаю, что где-нибудь в конце 2015 года цены вернутся на уровень 90 долларов и, может быть, даже выше. Но в любом случае этот год будет для российской экономики очень тяжёлым. Потому что сейчас очень нестабильна финансовая система, сейчас очень высоки процентные ставки. Естественно, и в этом году, и в следующем будут падать инвестиции. По сути дела, речь идёт о том, что и 2015 год, и 2016-й будут периодами экономического спада. Я думаю, что в следующем году мы будем иметь где-то минус 7 процентов ВВП, в 2016-м — минус 3 — 4 процента. Что будет дальше — сейчас очень сложно сказать, слишком много факторов неизвестны.
— Если цены на нефть вернутся на уровень 90 долларов за баррель, то и рубль поднимется?
— Это сложный вопрос. Вот смотрите, сейчас все говорят: «упала нефть — и упал рубль». Это не совсем правда. Что такое «упала нефть»? «Упали» так называемые фьючерсы на нефть — контракты с исполнением примерно через полгода после сегодняшних торгов. То есть, когда мы видим, что в ноябре цена на нефть достигла, допустим, 70 долларов, это значит, что нефтяной контракт с исполнением в марте следующего года стоит 70 долларов.
— То есть сейчас мы получаем за нефть по 100 с чем-то?
— Может, поменьше, но в любом случае контракты долгосрочные и цена снижается медленно. Поэтому реальный эффект от снижения цен мы получим в феврале-марте.
— Тогда почему рубль уже сейчас так упал?
— В последние месяцы он падал не потому, что цена на нефть снижалась. А потому что существуют западные санкции, которые не дают крупным российским компаниям кредитоваться на Западе. Наша экономика, при всей её самостоятельности и «вставании с колен», такова, что до начала всех этих проблем с долларом, где-то летом этого года, у нас российские компании имели больше кредитных обязательств перед западными банками, чем перед российскими. И как только крупные компании стали готовиться к выплатам по западным кредитам — они стали покупать доллары. И доллар пошёл вверх. Если мы вспомним ситуацию марта, когда был присоединён Крым, тогда население бросилось в обменники и стало скупать доллары, боясь девальвации. Доллар тогда немного поднялся — и очень быстро вернулся обратно. Потому что у населения не было такой покупательной силы, которая есть у крупных корпораций. А когда закупаться долларами пошли «Газпром», «Роснефть» и прочие корпорации, то рубль рухнул. Следовательно, всё, что мы видели в последние полтора месяца, это на 80 процентов — эффект от финансовых санкций Запада, а на 20 процентов — от нефти.
— Можно ли, в принципе, уйти от этих займов на Западе? Наши процентные ставки, из-за которых банки кредитуются там, кем-то ведь установлены, так нельзя ли смоделировать экономику так, чтобы кредитование-перекредитование происходило внутри страны?
— Похоже, что нет. Что нужно для того, чтобы кредитование спокойно происходило внутри страны? Допустим, в Японии государственный долг составляет 200 с лишним процентов ВВП. И в стране нет при этом особых проблем. У нас госдолг составляет меньше 8 процентов ВВП. Японцы продают свои товары за йену, берут долги в своей валюте — и так далее. Мы ни разу, никогда за всё время путинского правления, не пытались разместить за границей обязательства в рублях.
— Почему?
— Это вопрос к Владимиру Владимировичу. Он в 2003 году в президентском послании к Федеральному собранию заявил, что наша цель — конвертируемый рубль. Прошло 11 лет — никто пальцем не шевельнул для достижения этой цели. Чехия — небольшая страна, не входящая в зону евро, — разместила за эти годы на 16 миллиардов евро бондов в чешской кроне. А большая Россия в рублях не разместила ни копейки. Вот вы, наверное, слышали в течение многих лет, что мы хотим продавать нефть за рубли. Мы её продаём за рубли?
— Наверное, никто не хочет конвертировать свои деньги в рубли, чтобы нам платить?
— Кто вам это сказал? Мы ни разу не выставляли ценники на нефть в рублях. Мы только треплемся на самом высоком уровне каждый год. И никогда не делаем.
— У нас 15 лет цены на нефть росли — и достигли больших высот. Казалось бы, за это время мы должны по уровню жизни стать, как минимум, тремя Норвегиями. Почему этого не случилось? Были какие-то объективные причины?
— Было много причин, объективных и субъективных. Норвегия экспортирует, допустим, столько же газа, сколько Россия. Но население там — меньше 5 миллионов человек. Россия всё-таки — 140 миллионов. Мы экспортируем нефти много, это так. Но при этом масштабы расходов нашей экономики намного больше, чем, допустим, в Саудовской Аравии, которая экспортирует даже чуть больше нефти, чем мы. То есть изначально не нужно было рассчитывать, что нефть и газ дадут нам «пять Норвегий». Это во-первых:
— Да, но у нас ведь не только нефть, у нас вообще богатая страна, и потом больше народу — больше производственных сил:
— А во-вторых — есть проблемы с расходованием полученных средств. Те же норвежцы создали ещё в 1980-е годы Фонд будущих поколений, куда направляются доходы от нефти. Этот фонд существует на коммерческой основе, им управляют крупнейшие инвестиционные банкиры, собранные из разных стран. И этот фонд вкладывается в различные ценные бумаги разных государств на мировом рынке и приносит приблизительно 7 — 8 процентов дохода в валюте в год. Страна богатеет и создаёт себе подушку на следующие годы. Мы, по сути дела, ничего этого не создали. Мы все эти годы свои доходы активно проедали, использовали их, на мой взгляд, крайне неэффективно.
— Как же — не создали? У нас тоже есть фонды — Резервный и Национального достояния:
— Да, резерв есть, но он небольшой. За будущий год Фонд национального благосостояния будет разобран крупными госкомпаниями и «закопан» где-нибудь в новый БАМ, космодром «Восточный» — куда-нибудь в подобного рода проекты.
— Есть страны, которые на нефти растут, а есть — как Венесуэла, например. Это от чего зависит?
— Растут те страны, которые дают возможность бизнесу развиваться, а государственные расходы закрывают нефтью. У нас, например, налоговая нагрузка на компании — приблизительно 36 процентов ВВП. В Саудовской Аравии — 4 процента. То есть саудовцы, Объединённые Арабские Эмираты, другие арабские страны тратят доходы от нефти на социальные пособия, на государственные проекты и так далее, а бизнесу дают возможность развиваться практически без налогов. Посмотрите на ОАЭ: это сегодня крупнейший центр авиаперевозок. Крупнейший аэропорт в мире. Самый быстрорастущий рынок недвижимости. За счёт нефти существуют государство и граждане, а бизнес фактически развивается, не тратя налогов, но привлекая огромные инвестиции.
— А мы так не можем?
— Мы не смогли этого сделать. Мы и бизнес реально задавили — за счёт нашей силовой системы, и нефтяным доходам фактически не дали войти в экономику и её поднять.
— Куда они пошли, если не в экономику?
— Мы забрали их для государства, а отдали неизвестно куда.
— Если проследить по сайту Минфина, то оба наших фонда пополнялись доходами от нефти только один год — в 2008-м. В 2009-м туда просто ничего не пришло от нефти и газа, а в 2010-м была принята поправка о том, что до 2015 года нефтегазовые доходы в резерв не идут. Куда они тогда шли все «тучные» годы?
— Посмотрим элементарно на бюджет. Вот бюджет на этот год по расходам составляет порядка 15 триллионов рублей. Это где-то 400 миллиардов долларов — если, допустим, мы возьмём курс начала 2014 года, 35 рублей за доллар. Весь объём экспорта нефти за 2014 год у нас — приблизительно 310 миллиардов долларов. 2013-й и 2012-й тоже были годами очень высоких цен на нефть. В эти самые удобные для нас годы мы экспортировали нефти приблизительно на 300 миллиардов долларов. Конечно, есть затраты, себестоимость, нужно платить за транспортировку — понятно. Ну, допустим, прибыль была 200 миллиардов.
— Половина бюджета.
— Половина бюджета. Но в этом бюджете, в 15 триллионах, сидит приблизительно 2,2 триллиона на МВД и больше 3 триллионов — на вооружённые силы. Итого у нас 5,5 триллиона ежегодно уходят на ментов и военных. Это больше половины нефтяного экспорта. Плюс к этому 50 миллиардов за 2 года пошло на Олимпиаду. Пойдёт ещё миллиардов шестьдесят на чемпионат мира 2018 года. Плюс на товарища Якунина с его безумным проектом закопать триллион рублей на БАМе. Плюс космодром «Восточный», 12 миллиардов долларов, вместо того чтобы возродить «Байконур». И так далее.
— Как, по-вашему, надо было распорядиться «золотым дождём» от нефти?
— Когда у вас много денег от нефти, у вас есть два варианта развития. Первый заключается в том, что вы находите реальные точки роста производства и вместе с бизнесом вкладываете средства в эти развивающиеся отрасли, которые вас потом вытянут. Что сделали в Объединённых Арабских Эмиратах? Они вложили деньги в аэропорт, в авиакомпании, они построили инфраструктуру для туризма и так далее — и бизнес пришёл уже в эти отрасли и начал дальше их развивать. Это первый вариант.
— Его мы уже, судя по всему, не выбрали.
— Если вы этого не можете, если вы воруете всюду и даже это не способны сделать, тогда вы должны просто реально отправлять эти деньги на зарплаты, пенсии, пособия, просто платить людям и обеспечивать текущие госрасходы. Без всяких инвестиций.
— Но как раз это у нас и делали, разве нет?
— Но при этом надо снижать налоги для бизнеса — близко к нулю. То есть сделать Россию огромным оффшором. Нужно сказать бизнесу: друзья, мы не берём с вас налогов 15 лет, делайте, что хотите, обогащайтесь. А через 15 лет, когда нефть заканчивается или цены на неё падают, вы переносите налоговую нагрузку на уже развитый бизнес. Сейчас у нас бизнес бежит, у нас каждый год из страны выводится по 150 миллиардов долларов капитала. Потому что люди продают свои предприятия, закрывают бизнес и просто бегут.
— Эту схему можно применить в любой момент? Можно, например, сейчас взять и сказать: мы будем действовать так-то? Или поезд уже ушёл?
— Нет, мне кажется, что поезд никуда не ушёл. С любой позиции всегда можно начать. Более того, чем хуже позиция — тем легче начинать. Потому что тем меньше сомнений в том, что что-то надо делать. Потому что если всё хорошо, реформы не делаются.
— А сейчас, в нынешней позиции, у вас есть ощущение, что власть понимает, что надо что-то делать?
— Нет, судя по последней пресс-конференции Путина. Он сказал почти дословно, что надо потерпеть 2 года, а потом всё будет хорошо.
— Само устроится.
— Да, рассосётся: как бы цены на нефть поднимутся — и всё само собой придёт в норму. Это их позиция сейчас. Но как они могут что-то поменять? Построена очень чёткая система, которая реально основана на получении доходов от сырья и поддержании системы такого: бизнеса близких друзей. Путин создал политическую и экономическую систему, в которой практически невозможны перемены.
— Не понимаю, почему эту систему нельзя поменять так, как вы предлагаете?
— Американский исследователь Клиффорд Гэдди написал замечательную книгу «Путин: оперативник в Кремле». В ней пять или шесть позиций объясняют, почему Россия развивается так, как она развивается сейчас. И одна из этих позиций очень, на мой взгляд, правильная. Гэдди говорит о том, что в мире существовало много примеров военных диктаторов, которые очень успешно развивали экономику. Это и Чон Ду Хван в Южной Корее, и Пиночет, и Чан Кайши на Тайване, и так далее. Почему в России не получается — он объясняет очень просто: те люди были военные, а Путин — разведчик.
— А есть разница в этом случае между военным и разведчиком?
— У военного человека очень простой подход: есть устав, кто его нарушает — встаёт к стенке, его расстреливают. Если наступление — идёт шеренга в бой, если выкашивает половину — ничего страшного, главное — взять высоту. Если убивают полковника — знамя дают подполковнику. Потому что незаменимых нет. Это принцип военной дисциплины. И военные хорошо управляют государством, потому что понимают: есть задача, есть принцип, есть средства достижения. Разведчик действует иначе: у него нет заменимых, у него каждый — незаменим. Потому что он вербует одного, тот — другого, другой — третьего, возникает шпионская сеть, в которой каждый провалившийся тянет за собой всю цепочку. И Путин психологически рассматривает свою систему так же. Поэтому ни один чиновник не уволен, никогда. Все, кто пришли, останутся, пока Путин не умрёт, на своих постах, за исключением тех, кто сам выбыл из системы, типа Касьянова.
— Но это вы говорите про изменения «сверху»:
— «Снизу» тоже вряд ли возможны какие-то перемены. В России очень странная ситуация. Россияне очень сильно реагируют на всякого рода несправедливости, поэтому мы видели Болотную площадь — в ответ на украденные выборы, Манежку — в ответ на приговор Навальному, спонтанные демонстрации в Томске — из-за закрытия канала ТВ-2. И так далее. Но при этом россияне очень чётко отделяют политику от экономики. Потому что они понимают, что политика — это следствие дел каких-то людей, на которых можно повлиять, выйдя на улицу. А экономика — это что-то объективное. Оттого что вы выйдете на Ленинский проспект в Москве или на Невский в Петербурге, цены на нефть не вырастут. Поэтому экономические трудности воспринимаются как личные. И люди лучше пойдут на вторую работу, будут экономить, откажутся от покупок, не поедут в отпуск, но они не пойдут на демонстрацию из-за снижения курса рубля. И власть очень хорошо это понимает. Поэтому экономические проблемы скорее сплотят общество, чем вызовут восстание или какие-то серьёзные социальные потрясения.
— В окружении Путина есть человек, который понимает то, о чём вы говорите, и готов как-то это начать менять?
— Я думаю, что возле Путина много разумных людей. Думаю, что это прекрасно понимают и Дворкович, и Кудрин, и наверняка Шувалов. А уж люди во втором эшелоне, где-нибудь на уровне замминистра, точно всё понимают прекрасно. Но у нас же только один человек принимает решения. И вопрос в том, что никто не будет советовать то, чего Путин не хочет слышать. Потому что просто боятся за свою карьеру.
— Мы с вами говорили о резервных фондах, в которые с 2009 года не поступают нефтегазовые доходы. И всё-таки до второй половины 2012 года они как-то пополнялись за счёт разных вложений. А потом перестали пополняться вообще, с тех пор только расходуются. Означает ли это, что вторая половина 2012 года — это и есть начало негативных изменений в экономике?
— Начало негативных изменений в экономике — это весь 2012 год. Если мы посмотрим на рост ВВП, то в I квартале 2012 года (последний квартал Медведева) он был 4,9 процента. Каждый следующий квартал он снижался. И, собственно говоря, все 2012 и 2013 годы шло постоянное замедление. Можно было уже давно видеть, что проблемы нарастают.
— Почему это началось именно в 2012 году?
— После кризиса всегда бывает такой восстановительный, как говорят экономисты, рост. То есть вы проваливаетесь в кризис, а потом экономика начинает оттуда выбираться. По сути дела, ситуация 2010 — 2011 годов — это была ситуация одновременных восстановления после кризиса и роста цен на нефть. Поэтому то, что в 2011 году мы росли довольно быстро, было вполне естественно. Если бы мы хотели и дальше расти, то нужно было не повышать налоги, создавать лучший инвестиционный климат. Но возвращение Путина дало бизнесу сигнал: послаблений не ждите, все медведевские разговоры про свободу-несвободу, все его идеи об ограничении проверок бизнеса, об уменьшении давления со стороны силовиков — они забыты. Поэтому, естественно, народ начал побаиваться, перестал вкладывать дополнительные деньги в производство, решил, что лучше частично направить их за рубеж, перестраховаться — и так далее. То есть, в принципе, возвращение Путина было очень плохим сигналом для экономики. И всё, что мы видим потом, было так же.
— Как вы считаете, что увидят люди, когда вернутся с новогодних праздников?
— Они увидят сильно уменьшившееся количество денег в кошельке — просто потому, что они попраздновали хорошо. Они увидят очень большую неопределённость с точки зрения перспектив работы. Сейчас все будут пересматривать свои бюджеты на будущий год. Думаю, что где-то к февралю эти пересмотренные бюджеты начнут воплощаться в жизнь, и в них будут, безусловно, заложены уменьшившиеся затраты. Не думаю, что будут массовые увольнения. Но повышение зарплаты, если его кто-то ожидал, точно не случится. Думаю, что людям нужно приготовиться к тому, что как минимум полгода цены будут расти, зарплаты — стоять, а предложения новой работы будут крайне ограничены. Это будет период довольно жёсткий. После этого, я думаю, ситуация несколько улучшится. Рынок начнёт привыкать к новым ценам, компании также привыкнут к новому уровню издержек, и начиная с лета мы можем увидеть определённое улучшение ситуации. Но первые полгода будут очень тяжёлыми именно с точки зрения того, что будет ощущение безнадёжности. Многие вообще говорят, что нас ждёт какой-то дикий ужас. Нет, дикого ужаса не будет. Это будет 2009 год, просто дольше. Тогда мы прожили в таком состоянии где-то полгода и очень быстро выскочили наверх, сейчас, я думаю, это будет, как сказал Путин — и в данном случае он прав, года на два. Правда, он не сказал, что будет дальше. И я тоже не знаю.
Беседовала Ирина Тумакова, «Фонтанка.ру», 24.12.2014, http://www.fontanka.ru/2014/12/24/078/

АЛЕКСАНДР РУБЦОВ
Превращения в собственную противоположность
Тоталитарная модель заходит на второй круг?

Назревает тектонический сдвиг: мы рискуем в одночасье проснуться в другой стране — при всем уважении к предыдущему этапу и прямой связи с ним. Грозит ли России неототалитаризм, или же на еще один полноценный срыв у нас не хватит энергии саморазрушения? Здесь много случайного и даже личного, но есть и особый график движения в истории, подсказывающий, чего ждать и что делать.
Исторические перевертыши: <самоубийство через гипертрофию>
Советская модель довела до предела и тем обрушила целый социальный комплекс, включающий: идеологию, тип социальности, контроля и регулирования, модель мобилизации, имперскую конструкцию и геополитический статус. Во всем этом почти синхронно наметился разворот в собственную противоположность.
Идеологическая идиосинкразия стала ответом на засилье <идейного> в советский период. Идеология вмешивалась во все, включая форму сознания и штанов. Этого надо было добиться: до сих пор у типового интеллигента при слове <идеология> рука сама тянется к тяжелым предметам.
То же с машиной социализации. Советский коллектив был большим и теплым коммунальным телом, но навязывал себя ежечасно и повсеместно, лез в душу и под одеяло, был источником угрозы, иногда летальной. Это тоже достало. Деидеологизация дополнилась антиколлективизмом; апогей моралистики породил редкий аморализм. Основам солидарности нам впору учиться у <атомизированного> Запада, а не болтать про общинность, которую ее адепты разменяли первыми, заодно с соборностью. Нигде нет таких эгоистов, циников, интровертов и завернутых на себя стяжателей, как среди наших борцов за коммунальные ценности и услуги.
Государство также обрушилось под собственной тяжестью, под бременем избыточной нагрузки. Присутствие власти и регулятивное вмешательство превзошли мыслимые пределы. Оказавшись везде, государство заасфальтировало последние ростки, но и само изошло трещинами. Поэтому реформация проходила в условиях спонтанного дерегулирования и развала институтов. Нынешняя корпоративная машина присвоения и контроля, строго говоря, тоже не государство: ее институты бессильны перед стихийной волей.
Нещадная мобилизация ресурсов, в том числе человеческих, также закончилась надрывом и обвалом тонуса. В середине 80-х надломилась милитаристская модель. Высокий модерн с его битвами и бросками, мегапроектами и эпическими стройками выродился в усталый постмодернизм, развернувший ценности от борьбы к жизни, от созидания к потреблению, от героики к повседневности, из завтра в сегодня и вчера. Мобилизационные модели иногда эффективны, но всегда тупиковы. Точнее, так: бывали эффективны (теперь — нет).
Воссоздав империю, СССР раздул ее до планетарных масштабов. Соцлагерь с поясом сателлитов грел душу, но и копил раздражение. В том числе внешнее, спровоцировавшее холодную войну, страной заранее проигранную. Светлая идея <Хватит кормить!> (от братских республик и до Анголы с Кубой) легко овладела массами, став реальной силой. Тогда распад соцлагеря и Союза <геополитической катастрофой> не был; остаточное имперство срослось с реакцией, масса за ним не пошла, а нынешние державники в то время сами отирались у кабинетов тех, кто руководил демонтажем форпостов и плацдармов империи. Всех, мечтавших обрушить <нерушимый>, сплотила в то время Великая Русь.
В этом перевертыше мы и прожили почти четверть века — не обуреваемые идеями, возвращающиеся к себе, скупые на подвиги и разменявшие имперские амбиции на выживание, локальное обустройство и комфорт разной степени скромности. Со всеми минусами, но и плюсами этого интересного положения.
Реконструкция или гальванизация?
Попытки отыграть назад были и раньше: короткий эпизод с <национальной идеей>, ностальгия по сплоченности в <Единой России>, мобилизационный дух в стратегиях <смены вектора>. Подогревали и бытовой империализм, но он не перекрывал потенциала недовольства.
Сейчас мы вплотную подошли к вопросу: не могут ли все эти прошлые превращения в собственную противоположность оказаться обратимыми и симметричными, возвратными? Не ожидает ли нас реверс к прежним состояниям как ответ на гипертрофию самой этой реакции — на категоричность отказа от идеологизма, от больших коммунальных сборок, от пафоса мобилизации и агрессивного империализма? Перевертыш второго порядка, отскок от дна и коррекция, как на бирже, — нечто подобное уже есть. Накал страстей со сплочением вокруг вождя на почве имперской агрессии и ненависти к врагу превосходит даже опыт СССР. Но насколько все это может воспроизводиться без искусственного разогрева? Маятник качнулся в обратную сторону, но какими будут период колебания и амплитуда?
Что до идеологии, то ее более захотелось начальству, чем народу (если не путать с ажиотажем от пропаганды). После провала модернизации власть обратилась к идеологии в более привычном виде, с элементами мировоззрения и <духовности>, системы ценностей в формате <веры в упаковке знания>. Однако люди во власти, мало понимающие в идеологической борьбе и работе, склонны доверять дилетантам. Самодеятельность понятнее клиенту, особенно если это для себя, для самоудовлетворения и психотерапии. Ковровая пропаганда срабатывает в локальных аффектах, но не в системном убеждении. Она центрирована на образе врага — внутреннего (пятая колонна иностранных агентов), совсем внешнего (Запад во главе с США) и буферного (<фашистская> Украина и пр.), но оставляет провалы в позитивных программах, в философии справедливости и солидарности, в культурных платформах. Здесь нет образов будущего. Эта идеология никак не может стать тотальной. Она контролирует политическое, но не справляется с контекстом, задаваемым рекламой, западными блокбастерами, музыкальным фоном и проч., включая структуры обыденности и повседневные практики. Если понимать идеологическое шире, чем программные тексты, и видеть весь ландшафт, то диагнозом будет эклектика на грани шизофрении.
Новая сплоченность отчасти получилась, но скорее в опросах и рейтингах. И она пассивна. Она никуда не ведет, а лишь гарантирует, что люди не пойдут, куда не надо. Она ослабила другие поля сплоченности: на почве возмущения неравенством и несправедливостью, тиранией низовой бюрократии, закупоркой социальных лифтов, безграмотностью <универсальных> менеджеров, самодовольной безвкусицей оформления власти. Людей сплотили, чтобы увести в сторону, и они повелись, но факторы негативного, протестного сплочения остались и усиливаются; отвлекать от них театром военных действий можно, лишь пока не опустошили буфет.
То же с инверсиями государства. После стихийной либерализации первых постсоветских лет бюрократия начала системный реванш. Она технично свернула институциональные реформы начала 2000-х, а потом перешла во фронтальное контрнаступление в плане контроля и собственности. Государство опять лезет во все щели, выдавливая приватное. Однако и тут уже виден предел. Даже средней силы санкции показали нежизнеспособность этого порядка, неспособность к элементарному импортозамещению и проч. Отсюда идеи очередного НЭПа, легкого разгосударствления и дерегулирования.
Давление извне принуждает к тому, на что не хватило собственных мозгов и воли. Однако и в этих маневрах нет анализа причин провала прежних институциональных реформ, понимания пределов оздоровления экономики без серьезной трансформации, а то и смены режима. Опять нет даже намека на метареформу — реформу самой системы реформирования. Нет понимания того, что институциональные преобразования — это не мирная прогулка под руку с системными либералами, а война за государство с бюрократией, которую когда-то сам Путин назвал <некомпетентной и коррумпированной>. Причем война даже не <гибридная>, а прямая и на поражение. Институциональная среда есть нечто целостное, ее нельзя реформировать избранными частями, лишь там, где хочется, и кажется, что выйдет.
Заигрывание с идеями экономической либерализации подтверждает неспособность к мобилизации милитаристского типа. Деньги на оборонзаказ — это деньги на поддержание лояльности генералитета, а не на создание высокотехнологичного щита Родины. Отставание, особенно в плане сверхоружия, нельзя преодолеть, загоняя науку в обустроенную, но все же шарашку, выдавливая из страны мозги, страдающие, как водится, избытком самоуважения и совести. Из постмодернизма нет обратного хода в модерн — по крайней мере, прямого.
То же с постсоветским консьюмеризмом, компенсирующим аскетизм эпохи коммунистического строительства. Этого джинна тоже так просто назад в бутылку героической мобилизации не загонишь.
Игры в империю, пожалуй, самое очевидное в возвратном, маятниковом движении. Однако и здесь видны жесткие ограничения. Аннексия пляжа вызывает массовый восторг, пока радость от приобретения отделена от вопроса цены. Если бы я за такие деньги прирастил нашу квартиру пусть даже очень солнечным чуланом, личная жена меня бы убила. Приращения, обеспеченные не мягкой силой, полностью обесцениваются потерями империи в мягкой силе. Эти чудеса геополитической воли никого не привлекают, кроме нас самих, да и то не всех. Чуть распространившись физически, империя сжалась морально и геостратегически. Скромное приращение <вещества> обеспечили за счет гигантской потери <поля>, к тому же поставив себя и мир перед развилкой: либо останавливаться, и тогда имперский восторг выдохнется, вернув население к бедам жизни, — либо воевать дальше с перспективой применения ядерного оружия на ранней стадии со всеми вытекающими, прежде всего для нас самих.
То, что началось с <вежливых людей>, может закончиться боеголовками. Просто надо додумывать до конца имперские перспективы в современном мире, даже самые, казалось бы, скромные.
Гарантии стабильности с неприемлемым ущербом
Есть еще одна плоскость, в которой раскачивается этот гигантский маятник истории. Брежневский застой всех утомил скукой и отсутствием динамики. <Лихие> 1990-е начались с насыщенности быстрого обновления (<Событиев у людей, событиев!>), а закончились ностальгией по спокойствию и порядку. Затем власть на этой обратной волне более десяти лет успешно эксплуатировала тему <стабильности>. И вот теперь мы втягиваемся в водоворот событий, все более похожий на воронку. Рост нестабильности грозит девальвацией фирменного путинского стиля <все под контролем>. Уже сейчас видна убогость словесной упаковки падения рубля и цены на нефть: вчерашние <ловкие> объяснения сегодня смешат (поэтому в них совершенно зря втягивается сам Путин).
Одна из скреп режима состоит в том, что люди во власти, в том числе на самом верху, понимающие риски и всерьез испуганные, тем не менее загипнотизированы прежними удачами и почти мистически верят в способность вождя выходить из любых ситуаций. Но этот образ не допускает тени, он рушится от малейшего облачка. Принцип <Акела промахнулся> срабатывает с первого раза. И уже намечаются признаки необратимости потерь. Обструкция в Австралии и нервная реакция на нее многих погрузили в задумчивость. То же с событиями на валютных и сырьевых рынках. Неловкая реакция на турбулентную волатильность тоже ломает невозмутимый образ <все под контролем>. Ситуация может стать безвыходной, но ответом на нее скорее всего будет все то же сакраментальное <не дождетесь>. И на волне общенационального подъема можно легко вернуться в то состояние мира, в каком Тарковский снимал свое страшное <Жертвоприношение>.
В колебаниях маятника новейшей истории мы видим, казалось бы, затухания, но и способность этого инфернального графика завести страну и мир куда угодно. Но эта же синусоида видна и в большой истории. В ней есть кумулятивный рост свободы, но и жутковатая амплитуда. Если иметь в виду длинные волны, то в последний раз занесло в немецкий фашизм и советский тоталитаризм, столкнувшиеся в самой страшной в истории человечества войне. После победы над нацизмом казалось, что обратный ход этого маятника больше невозможен. Однако денацификация не сопровождалась параллельной десталинизацией, поскольку СССР был в числе победителей. И вот теперь мы можем столкнуться с гальванизацией того, что, казалось, похоронили навсегда.
У Эдгара По есть страшный рассказ, в котором маятник с лезвием, постепенно опускаясь, раскачивается над привязанной жертвой. В той истории все обошлось, но чудом…
<Новая газета>, 12.12.2014

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *