Опубликовано

ПОЛИТИЧЕСКОМУ ЗАКЛЮЧЕННОМУ ХОДОРКОВСКОМУ — 50

ИНТЕРВЬЮ

<Мне уже трудно представить возможность освобождения: десять лет тюрьмы — не шутка>

Интервью с Михаилом Ходорковским.

26 июня некогда самому богатому человеку страны, а ныне одному из самых знаменитых зэков мира, Михаилу Ходорковскому, исполняется 50 лет. Из них почти десять он провел в тюрьме. За эти годы он потерял компанию ЮКОС, которую создал, потерял состояние, без него растут его дети, болеют родители.

Власть думала, что Ходорковского забудут — как забывали многих, тем более успешных и не слишком заботившихся о репутации в то время, когда процент прибыли был во главе угла. Ходорковский прошел через унижение, улюлюканье, неприятие, осуждение: <Так ему и надо>. Выдержал. Думал. Писал. Много переосмыслил. И общественное мнение развернулось — МБХ, как его привычно зовут, для многих стал моральным авторитетом. И не только потому, что зэков в России традиционно жалеют — он доказал,что на колени его поставить нельзя. Его выбор — либо стоя, либо в саване. Из лагеря, ИК-7, в Сегеже (Карелия) Михаил Ходорковский ответил на вопросы The New Times

50 лет — возраст, когда люди <прокручивают пленку назад>, отсматривают прошлое и говорят: если бы можно было вернуться на четверть века назад, то я поступил бы здесь по-другому, тут решение принял бы иное, здесь бы не наделал этих глупостей и ошибок. Понятно, что история, как и прошлое каждого из нас, не имеет сослагательного наклонения, и переделать ничего в прошлом нельзя. Но проанализировать — можно. Так вот, если бы вы расчертили лист бумаги пополам, слева — <прав>, справа — <был не прав>, то что оказалось бы в каждой из колонок?

В 50 лет действительно можно подвести некоторые итоги, а в моих условиях — даже нужно. Есть риск не успеть. Собственно, я это и сделал в книге.

Говоря о самом важном:

* у меня замечательная семья: четверо детей, внучка, родители, любимая уже четверть века жена… — плюсище;

* я мало времени им отдал — минус;

* первый, студенческий брак был неудачным — минус;

* мы сохранили хорошие отношения — плюс.

Из остального:

* руководил крупным предприятием и добился хороших результатов (смешно вспомнить — так написал В. Путин в своем поздравлении) — плюс;

* провел за свое стремление увеличить объем производства (так в приговоре!) десять лет в тюрьме — минус;

* первым в России создал систему массовой переподготовки школьных учителей для работы с интернетом (Федерация интернет-образования), она тоже, будете удивлены, получила президентскую премию в области образования — плюс;

* получали эту премию, когда я был уже в тюрьме — минус…

Много всего было — и того, чем горжусь, и того, чего стыжусь. Со временем взгляды меняются: важное перестает быть важным, и наоборот… Главное — не пустая была жизнь. Есть что вспомнить.

На сколько лет вы сами себя ощущаете?

Не могу поверить, что мне уже 50! Максимум — 40! Увы, медики мой оптимизм не разделяют.

Как собираетесь — если вообще собираетесь — отмечать юбилей в лагере?

Надеюсь, смогу угостить коллег по несчастью чаем с конфетами, а 27 июня пойду на свидание с женой и детьми. Последний раз виделись в марте.

Судьба

Представьте себе, что вы снова в том самолете, в котором летели в Новосибирск, где вас арестовали*. Представьте себе, что, сидя в том самолете, вы каким-то образом узнаете, что с вами будет происходить следующие десять лет — два суда, сроки, тюрьмы, лагеря, мальчики ваши растут без вас. Как бы вы распорядились своей судьбой?

* 25 октября 2003 года в Новосибирском аэропорту Толмачево спецназ ФСБ взял штурмом самолет Ходорковского.

Тогда? Боюсь, застрелился бы. Для меня тогдашнего мой нынешний опыт стал бы шоком.

Чего было больше за эти десять лет с людьми из вашего дотюремного окружения — предательства или, напротив, преданности?

Каюсь, думал о людях хуже, чем они есть. Кто-то показал себя только чуть лучше, а кто-то, как Василий Алексанян, — на недосягаемой высоте. Некоторых я слишком плохо знал, чтобы составить впечатление, а человек оказался настоящим, как Алексей Пичугин.

За эти годы вы написали целый ряд статей. Одна — <Левый поворот> — в свое время многих очень удивила**. Вы и сейчас думаете, что левая идея будет доминировать на российской политической сцене в ближайшие годы? Вообще, какая идеология — националистическая, либеральная, левая, фашистская — может взять верх в ближайшие годы?

** Статья Михаила Ходорковского <Левый поворот> была опубликована в газете <Ведомости> 1 августа 2005 г.

Тогда я предсказывал <левый поворот> как объективный, и не только российский, тренд. Он случился. Сегодня патерналистский запрос никуда не делся, но постепенно он трансформируется в запрос на честные правила игры для всех. Отсюда лишь небольшой шаг до осознания людьми себя гражданами и построения национального демократического государства. Эта составная часть идеологии вскоре станет доминирующей, иные оттенки — левые/правые, консерваторы/модернизаторы и т.д. — займут свои ниши. Перескочить этот этап построения гражданской нации и сохранить страну, думаю, не получится.

На Западе много пишут, что русские — благодаря своей нелиберальной истории и политической культуре, привычке к сильной руке, неспособности к самоорганизации и т.д. — не предрасположены к демократии. А что вы думаете — ведь лагеря и тюрьмы позволили вам увидеть самых разных людей, в том числе и, что называется, от земли?

Да, сегодня в нашем обществе большая нехватка взаимного доверия и способности к самоорганизации. Но так было не всегда, и этот опыт сохранен.

Для его пробуждения необходимо переместить центр тяжести государственного управления на муниципальные власти, вернув им необходимые источники ресурсов и полномочия.

Ценность свободы — как она осознается и осознается ли людьми в тюрьме?

Основная часть заключенных стремится выйти из ворот тюрьмы даже <в никуда>, не имея жилья, работы, семьи. И лишь немногие готовы добровольно вернуться в теплую сытость несвободы. Впрочем, спустя пять-десять лет многие ломаются и свободы уже боятся.

Тюрьма

Что за народ сидит в лагерях? В России есть некоторая идеализация зэков. А что на самом деле?

В основном люди сидят за кражи, грабежи (отнятые телефоны) и наркотики. Всех остальных гораздо меньше. Очень много фальсификаций по делам о наркотиках и изнасилованиях. По наркотикам сажают <потребителей>, отказавшихся сдать продавцов, ложно обвиняя в сбыте. Обвинения в изнасиловании вообще стали бизнесом для проституток и крышующих их личностей. Подавляющая часть тюремного населения абсолютно нормальные — в трезвом состоянии — люди. Пьяные или под <дурью> — катастрофа. <Конченных отморозков> и <профессионалов> здесь приблизительно столько же, сколько и вовсе невиновных: 10-15%. Много тех, на кого в дополнение к действительно совершенному преступлению <довесили> еще что-то для <отчетности>, прикрыв, по сути, настоящего преступника.

Десять лет в тюрьме — как это можно вынести? Сейчас только-только начинается процесс по <Болотному делу>. Уже ясно, что многие пойдут по этапам.

Как к этому подготовиться молодым людям и не очень молодым — вчерашним студентам, служащим компьютерных компаний, бизнесменам, журналистам, ученым?

И можно ли подготовиться к тюрьме? Какие советы вы бы дали им, исходя из своего опыта? Как выстраивать отношения с уголовниками? И как — с лагерным начальством? Чего надо избегать? Например, вы пишете в своей книге***, что нельзя позволить, чтобы в случае угроз со стороны урок имярека поместили в отдельную камеру или изолятор. Почему?

*** Михаил Ходорковский, Наталия Геворкян. Тюрьма и воля, Москва, 2012 г.

Тюрьмы не надо бояться, абсолютное большинство здесь живет <нормально> — без голода и побоев.

Важно себя правильно поставить и поддерживать свой стиль поведения. <Правильно> — значит так, как человеку приемлемо. Интервал достаточно велик:

от работы на администрацию до жесткого ей противостояния — в правозащитном режиме или режиме <отрицания> (<воровском>). Большинство выбирает одну из средних линий поведения — <растворяются в строю>. Так легче. Огромное значение имеет наличие поддержки с воли. Если к человеку приходят родные, адвокат — его стараются не задевать без необходимости: скандалы никому не нужны.

Большая ошибка — пытаться получить некие местные <льготы> и одновременно требовать все, что тебе <положено>. За такое придется платить. Но знать законы — нужно.

Камеры, <безопасные места> — большой риск. Там с человеком может произойти все что угодно. Находиться в массе — лучшая защита.

Тайн в тюрьме нет. Делиться — принято. Излишняя доброта, щедрость воспринимаются как слабость и чревата последствиями. Вежливость, аккуратность в словах — приветствуется. Навязывание своих правил поведения — задача тяжелая и опасная. Без особой необходимости лучше не пытаться.

Постоянное приятельство (<семейничание>) в группе трех-пяти человек в бытовом плане — полезно, но подбор <семейников> требует большой осторожности.

Надо понимать — это не дружба, а сотрудничество. Друзей в тюрьме нет, пытающихся <дружить> — опасайтесь.

Лагерь, как я понимаю, строится на понятиях. Что это за понятия? Насколько они отличаются от тех, что существуют на воле? Какие понятия вы приняли?

Какие вам дались труднее всего?

Сейчас старых <понятий> стало гораздо меньше. Особенно среди первоходов. Выходцы из колоний для несовершеннолетних пытаются что-то навязывать, но взрослые люди над этим посмеиваются. Деньги, связи — в преступном мире они играют такую же роль, как и в нашем, обычном.

Единственное, что осталось, — дистанция с <неформалами>. В их число можно попасть и за несоблюдение дистанции, и просто из-за лишней откровенности в рассказе о своих семейных отношениях. Остальное, включая противостояние <красных> и <черных>, основывается не на понятиях, а на обычной заповеди: не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе.

К сожалению, постепенно смазывается понравившееся мне правило — <понятие> — необходимо отвечать за сказанные слова, ругань, обещания, обязательства.

Как здесь говорят: сейчас уже <базар не фильтруют>, и за него всё меньше отвечают. Как, впрочем, и на воле.

К чему вам было труднее всего привыкнуть в лагере? И какие вещи в тюремной системе вы категорически отказались принимать?

Мне тяжелее всего без родных людей, без семьи. Кого-то выводит из себя жесткий распорядок, кого-то — местная <кухня>, кого-то — одежда. Меня лично все это вообще не задевает, а нервирует лишь взаимное вранье и всеобщее недоверие. Я этого не принимаю. Стараюсь не врать сам и стараюсь верить людям.

С моим характером чаще получается, чем нет.

В своей серии <Тюремные люди> вы много пишете о несправедливости судебной системы в России. После десяти лет знакомства с сотнями, если не тысячами тех, кто оказался в лагерях, каким видится наш суд с той стороны <колючки>? Какие принципы у нашей судебной системы? Какие цели?

Убежден, судебной системы как независимой ветви власти, чем она должна быть по Конституции, у нас нет. Она превращена в кусок вертикали исполнительной власти, выполняя функции разбора споров между гражданами и назначения наказаний.

Исполнительная власть требует от судов принятия конкретных решений достаточно редко — когда это затрагивает интересы власти. К сожалению, эти редкие, но громкие случаи развращают и корежат всю систему.

Действует самоцензура на уровне председателей судов и самих судей, не позволяющая перешагивать непубличные правила. <Ослушники> непременно наказываются, хотя опытные председатели просто не дают потенциальным <ослушникам> спорные дела.

В целом система сориентирована на оформление документов и назначение наказания, не ставя под сомнение выводы следователя, полицейского (если речь идет об уголовном или административном деле). И конечно, если нет <особых указаний>.

Суд, как я уже однажды писал, ныне не более чем звено <правоохранительного> конвейера. Так он себя и ощущает.

Вы пишете, что 10-15% тех, кто сидит в лагерях и тюрьмах — жертвы российского правосудия. Какие группы людей оказываются в этих процентах? По каким делам? Что они должны были сделать на воле, чтобы защитить себя от произвола? И возможно ли это в принципе?

Помимо основных групп, о которых я написал ранее (псевдосбытчики наркотиков, псевдограбители и псевдонасильники), среди невиновных — жертвы различных кампаний: псевдовзяточники, псевдопедофилы и, конечно, любимый <корм> нашей правоохранительной системы — псевдомошенники. Их немного, но именно на них система делает главные деньги. Здесь и помощь в откровенно криминальных рейдерских захватах, и участие на стороне одного из хозяйствующих субъектов по обычному гражданскому спору, и помощь банкам в <выбивании> долгов, и многое другое (включая политику).

Думаю, здесь главная причина несостоявшейся амнистии — она бы на год лишила нашу <опору режима> основной части привычного приработка (так как, помимо прочего, потребовалось бы время для накопления нового <материала>).

Впрочем, есть и настоящие мошенники и, главное, куча коррупционных дел, где наши правоохранители, не желая <копать наверх>, заменили статью <взятка>

на статью <мошенничество>, так как тогда не нужно <вскрывать> конечного получателя, останавливаясь на посреднике.

Чтобы защитить себя от незаслуженной тюрьмы, нужно или иметь надежную <крышу>, или не находиться в России. Второе — надежнее всего.

Какие привычки появились у вас за эти десять лет тюрем и лагерей, которых раньше не было?

Просыпаюсь, если на меня смотрят. Это — результат ночного удара ножом****. Не сохраняю бумаги, письма, фотографии — иначе обыски продолжаются бесконечно, а письма дорогих мне людей, записи подвергаются тщательному исследованию. За завтраком ем хлеб с кашей. Наверное, еще много чего за собой не замечаю.

**** Покушение на Михаила Ходорковского произошло во время его первого срока, в колонии в Краснокаменске в ночь с 13 на 14 апреля 2006 г.: один из заключенных порезал Ходорковскому лицо сапожным ножом, когда он спал.

Что для вас самое невыносимое в тюрьме? Что переживалось особенно остро в начале срока? Что — потом? Что постоянно невыносимо?

Сначала самым невыносимым было читать и слушать, как тебя называют мошенником, как рушат ЮКОС, как преследуют людей, больно было смотреть на переживания родных.

Позже обвинения перестали вызывать ярость, скорее смех, компанию разрушили, а вот люди, семья… Хотелось бы абстрагироваться — не получается.

В одном из интервью вы сказали, что на четвертый год привыкаешь к несвободе. Что значит <привыкнуть к несвободе>? А к чему невозможно привыкнуть?

Привычка к несвободе — это отсутствие переживаний по поводу невозможности остаться одному, погулять в лесу или по улицам города, обязанность исполнять самые дикие требования (типа построения для входа в барак), понимание, что все твои личные вещи будут регулярно обыскиваться, письма и фотографии — просматриваться и т.д.

Пища, одежда, количество книг, работа — все регламентировано, но привыкнуть к этому при достаточном уровне самодисциплины нетрудно. Хотя многие буквально сходят с ума. Я не смог привыкнуть только к разлуке с родными.

Три главных мифа, которые разрушила тюрьма?

1) Что у нас есть суд, 2) что невиновные не подписывают признаний, 3) что <милиция> и преступники непохожи.

Что снится в тюрьме чаще всего?

Я не помню снов.

Когда вам плохо, вы о чем думаете? Скажем, бывает, что вы читаете стихи? Если да, то какие?

Когда плохо, я не читаю, а пишу. Потом рву. Стихи же мне нравятся редко, поскольку привык к скорочтению и теряю их ритм. Но вот Губерман и Высоцкий — нравятся. Остальное — по одному-два произведения разных поэтов, от Пушкина до Галича и Окуджавы.

Вы в тюрьме — и по положению на воле, и по значимости имени, и по сроку — авторитет. За какими советами к вам идут чаще всего? Как вы успокаиваете людей?

В тюрьме, как и на свободе, я скорее символ. Так говорят. А вопросы задают редко. В основном просят прокомментировать увиденное по телевизору. Хотя изредка разговоры <за жизнь> происходят. Здесь людей с моим жизненным и тюремным опытом мало.

Самое сильное ваше человеческое открытие в тюрьме?

Наверное, ничто меня так сильно не поразило, как внутренняя порядочность, мужество людей, готовность терпеть невзгоды, чтобы оставаться в ладу с собственной совестью. Я думал, что это уникальные особенности немногих, оказалось — наоборот, совсем бессовестных мало, даже на все чиновничьи должности не хватает. И ведь иногда люди идут на смерть. Почему? Воспитание? А откуда воспитание? Семьи разные, окружение разное, государственная идеология разная, а основные этические нормы у большинства едины, даже если мы их и не придерживаемся. Можно выстраивать много логических цепочек, но вопрос <почему так, а не иначе> в конце останется. Для меня ответом стала Вера.

К вам приезжают ваши близкие: родители, жена, дети. По каким вопросам труднее всего находить вам общий язык?

С младшими детьми трудно — они же были совсем маленькими, когда меня арестовали, а сейчас — подростки.

По каким вещам из прошлой жизни вы больше всего тоскуете?

Понятие <тоска к вещам> для меня неприменимо. Тосковать можно лишь по живым существам: людям, иногда животным. К вещам же я отношусь прагматично:

мешает мне отсутствие компьютера, недоступность нормальной библиотеки (сетевой и даже обычной, бумажной).

Когда человек десять лет оторван от всех и вся, появляется ли страх перед внешним миром за колючей проволокой?

Мне проще многих — меня ждут любимые люди.

———————————————————————————

Михаил Ходорковский родился 26 июня 1963 года в Москве, в семье инженеров. Его мама, Марина Филипповна, инженер-механик по холодной обработке металлов, и отец, Борис Моисеевич, всю жизнь проработали на заводе <Калибр> (The New Times публиковал интервью с родителями Михаила Ходорковского). После окончания школы, в 1981 году, Ходорковский поступил в Московский химико-технологический институт им. Д. Менделеева. В перестройку при райкомах и обкомах комсомола стали создаваться центры научно-технического творчества молодежи, где зарождались первые бизнесы. Один из таких центров Ходорковский создал и возглавил в 1987 году при Фрунзенском райкоме комсомола в Москве: заработанные в том числе и в этом центре деньги легли в основу созданного Ходорковским с друзьями банка МЕНАТЕП — одного из первых коммерческих банков в СССР. МЕНАТЕП активно участвовал в приватизации начала 1990-х, а потом в залоговых аукционах.

Результатом чего в конечном итоге стало создание промышленной группы <Роспром> и нефтяной компании ЮКОС. К 2003 году ЮКОС стал крупнейшей компанией России с капитализацией больше $40 млрд, а Ходорковский — богатейшим человеком России и одним из богатейших людей мира: он занимал 16-е место в списке Forbes, а его состояние оценивалось в $15 млрд. К этому времени его отношения с президентом Владимиром Путиным становятся более чем напряженными.

25 октября 2003 года в Новосибирском аэропорту Толмачево, где личный самолет Ходорковского приземлился на дозаправку, его штурмом взял спецназ ФСБ.

Ходорковского обвинили в нарушениях при приватизации ОАО <Апатит> в 1994 году и арестовали. Подельником Ходорковского стал в прошлом президент банка МЕНАТЕП Платон Лебедев. В 2005 году Ходорковский был признан российским судом виновным в мошенничестве, неуплате налогов и т.д. и приговорен к девяти годам заключения (кассационная инстанция снизила срок до восьми лет). Компания ЮКОС подверглась процедуре банкротства. В декабре 2004 года государство провело аукцион и продало одно из самых прибыльных подразделений ЮКОСа — нефтедобывающую компанию <Юганскнефтегаз> — в счет уплаты налоговой задолженности некой <Байкалфинансгруп>, которая оказалась зарегистрирована в Твери, там же, где числилась распивочная <Лондон>, за сумму, эквивалентную $9,3 млрд. Через три дня <Байкалфинансгруп> была приобретена государственной нефтяной компанией <Роснефть>, которую ныне возглавляет один из ближайших сподвижников президента Путина Игорь Сечин. В 2006 году началось второе <дело ЮКОСА>, которое завершилось 30 декабря 2010 года приговором — 14 лет (по совокупности приговоров и за вычетом отбытого). На свободу Ходорковский, если произойдет чудо, должен выйти 25 октября 2014 года.

Альбац Евгения, «The New Times», 24 июня 2013 года, info@newtimes.ru

http://www.newtimes.ru/articles/detail/68205

ПОЕЗДКА

Сегежа и Ходорковский

Свое пятидесятилетие Михаил Ходорковский встречает в маленьком карельском городке Сегежа, где он отбывает лагерный срок

Ходорковский почти ничего не знает о сегежанах, сегежане почти ничего — о нем.

Обозреватель <Новой> Зоя Ерошок отправилась в Сегежу с Борисом Моисеевичем и Мариной Филипповной Ходорковскими.

<Это не объект. Это мама>

Час ночи. Ленинградский вокзал. Поезд № 16. Москва — Мурманск. В Сегеже будем в полдесятого вечера.

Утром сажусь у окна в предвкушении дивных красот. И вначале, да, деревья в солнечном свете, восторг и умиление. Но вскоре понимаю: оптический обман.

Красивого леса меньше, чем срубленных и брошенных деревьев. И какие-то сплошь и рядом вдоль железнодорожного полотна дикие помойки. Причем мусор не вчерашний, не позавчерашний — вековой.

Заглядывает с чашкой кофе Борис Моисеевич. Говорит удивленно: <Вот почти сутки добираемся из Москвы, а потом с сыном только через стекло по телефону общаемся. Никак не пойму, чего они боятся? Трубка одна, а нас с матерью двое, пока я говорю с ним, она не слышит, что он мне отвечает, когда она трубку берет — я его не слышу. И дело ведь не только в нашем сыне — это ж со всеми так>.

Вернувшись в Москву, решила узнать, по инструкциям какого года (века) это стекло, трубки? И почему? Чем мотивировано? Оказалось, в открытом доступе таких инструкций нет. Секрет. Высокая тайна.

Двадцатиминутная остановка в Петрозаводске. Марина Филипповна говорит: <Здесь очень вкусное мороженое — пойдем попробуем>. И рассказывает: <В последний приезд к Мише давала на этом перроне интервью местным тележурналистам. И вдруг подходят люди в форме и говорят: здесь — нельзя. Почему нельзя? Это — секретный объект. Какой, какой объект? Оказывается, мы разговаривали на фоне вот этого поезда, который возил в блокадный Ленинград продовольствие, а теперь, видите, стал памятником, люди его фотографируют, дети по нему лазают, всем можно, а мне даже подходить нельзя:>

И мы, смеясь, вспоминаем, как выходила Марина Филипповна из Краснокаменского лагеря, и также ее фотографировали журналисты, и тоже люди в форме, отгоняя их, говорили: <Нельзя! Не положено! Это объект!> А адвокат Наташа Терехова сказала строго: <Это не объект. Это мама>.

Накануне нашей поездки в Сегежу говорили с Мариной Филипповной по телефону, тихо-мирно обсуждали, какая там погода, что с собой брать, что надевать, а на другой день — бац! — в прессе поднялся страшный шум по поводу третьего дела Ходорковского. Я боялась опять позвонить, но когда все-таки позвонила, Марина Филипповна спокойно и выдержанно сказала: <Зачем СМИ такую волну гонят? Зачем нагнетают? Наоборот, надо писать: третьего дела не может быть>. И — через паузу: <Не должно быть>. И — засмеявшись: <А то третье дело, третье дело: Не хочешь, а сделаешь:>

Господи, у нее еще хватает сил на шутки!

Ходорковский только по краю и ходит

Сегежа в переводе с карельского <светлый, чистый>. Городок и вправду чистый. На вид — совсем советский. Ну а каким ему быть? Вырос перед войной вокруг целлюлозно-бумажного комбината (ЦБК) и статус города получил в 1943 году.

Городок хоть и маленький, но длинный и разбросанный, поэтому на встречу со своим гидом Маргаритой Яковлевной Малинкиной беру такси.

Такси по городу стоит 60 рублей. Хоть целый день катайся — 60 рублей. Спрашиваю таксиста, часто ли сами местные жители берут такси. <Когда им на ЦБК зарплату платят — тогда и берут>, — мрачно отвечает таксист. <А зарплату им регулярно платят?> — <Иногда платят>. И добавляет: <Раньше на ЦБК десять тысяч человек работало, треть города. А теперь — меньше двух тысяч>.

Маргарите Яковлевне Малинкиной — семьдесят лет. У нее трое детей, семеро внуков и трое правнуков (и еще один правнук вот-вот должен появиться). С шестнадцати лет Маргарита Яковлевна работала на ЦБК. И там же, в те же свои шестнадцать, научилась играть в бильярд. И сегодня играет, да так классно, что обыгрывает здоровых молодых мужиков на сегежских турнирах. Маргарита Яковлевна бодра, общительна, ни на что не жалуется, водит меня по городу, знакомит со всеми. Рассказывает о себе: <Я — не одна. У меня есть друг. Мужчина. Ему восемьдесят пять лет. Но он хорошо выглядит. И поет в хоре ветеранов. Вот сейчас он на репетиции>.

…Еще недавно эта библиотека называлась детской, а теперь — для семейного чтения. Пять тысяч читателей, пятьдесят тысяч книг. День будний и летний, а в библиотеке людно. И дети, и взрослые.

Что читают в Сегеже? Дети — свои книжки, такие тоненькие, их называют <лапша>. Книжки все очень старые, потрепанные. А взрослые читают детективы, фэнтези, женские романы.

<Выживаем в основном за счет <даренок>. Вот нам только в этом году в январе 135 книг подарили, в феврале — 200>, — говорит Наталья Ивановна Павлюченкова, завбиблиотекой.

Я спрашиваю, что люди в городе говорят о Ходорковском. Наталья Ивановна молча встает, уходит и возвращается с книгой <Дело Ходорковского>: <Вот видите — на эту книжку очередь стоит>.

Я взяла с собой в дорогу книгу <Тюрьма и воля> Михаила Ходорковского и Натальи Геворкян. Обещаю завтра подарить ее этой библиотеке. Когда на другой день прихожу с книгой, Наталья Ивановна говорит: <Ой, на нее уже со вчерашнего дня такая очередь выстроилась, я только заикнулась, что вы подарите:>

Вечером рассказываю об этом за ужином в гостинице, я еще побывала в центральной (взрослой) библиотеке, там тоже много людей было средь бела дня, и читателей еще больше, десять тысяч, и фонд семьдесят тысяч книг, но почти все — тоже старые и рассыпаются, а книжного магазина в Сегеже нет ни одного.

Марина Филипповна, выслушав меня: <Дайте мне, пожалуйста, адреса этих библиотек, я им книги буду высылать>. А адвокат Лена Левина говорит: <А я им уже огромную сумку книг от Михаила Борисовича отвезла зимой>. — <Как? — удивляюсь я. — Они мне ничего не говорили!> — <Так я не говорила, от кого, — смеется Лена. — Просто принесла и оставила>. А, так это те <даренки>: Кстати, книгу <Дело Ходорковского> Лена не передавала, она в библиотеку каким-то своим ходом пришла.

Власть ругают здесь все. Особенно местную. Но как-то больше по привычке, вяло. О Путине не говорят вообще. И не потому, что боятся. Просто махнули рукой: <Ой, не до него!>

А страха, кстати, в Сегеже нет совсем. Ни перед кем. Разве что только перед самой жизнью.

Как и в Краснокаменске семь лет назад, я всем и каждому говорю, что приехала в их город по поводу Ходорковского, но я приехала и уехала, а они остались, поэтому не обижусь, если со мной или вообще не будут говорить, или не станут называть свои фамилии, или укажут — это для печати, а это не для печати, — и вот ни в Краснокаменске, ни в Сегеже ни один человек не отказался со мной говорить, и все называли свои фамилии: <А чего нам бояться?

Куда уж дальше нас заслать? И так край земли>.

Краснокаменск — один край, Сегежа — другой край. Ходорковский только по краю и ходит.

<Наша бумага бомбила врага>

Беломоро-Балтийский канал поднял уровень Выгозера на шесть метров. И сорок две деревни, семьсот хозяйств и более двух тысяч построек перестали существовать. И это до всякого еще ГУЛАГа. А куда делись те местные люди? Никто не знает.

4-е Надвоицкое отделение Белбалтлага было одно из самых крупных и насчитывало 17 лагпунктов, в том числе и в Сегеже. Заключенных — двадцать тысяч человек. Всего на строительстве комбината работали восемь тысяч зэков, в том числе и полторы тысячи женщин (<членов семей изменников Родины>).

Здесь сидела мама Юлия Кима — Нина Всесвятская. Отсюда она писала стихи для своих детей — Юлия и Алины.

Зимой 1941 года линия фронта проходила в 70 километрах от Сегежи. Но в саму Сегежу немцев так и не пустили. Оборудование Сегежского комбината демонтировали и эвакуировали на Урал. А ремонтно-механическая часть комбината стала военным заводом. Продукция: минометы, мины, автоматы. Из бумаги (влагонепроницаемой) для фронта изготавливаются палатки, плащ-палатки, санитарные сумки, кобуры для пистолетов и даже целлюлозные оболочки для авиабомб.

(Все это можно увидеть в местном музейном центре, <живьем> или в виде фотографий. Молодая экскурсовод Юля Гарост, рассказывая детям о войне, говорит с гордостью: <Наша бумага бомбила врага>.)

<У нас молодежь усталая>

Местная телерадиокомпания ООО <ТВ-Контакт>. Три грации — Евгения Исакова, Татьяна Леонтьева, Олеся Баранова. Молодые, свободные, независимые. А главное, очень увлечены своей работой и переживают за город.

Таня — корреспондент, Женя — менеджер, Олеся — оператор.

Я узнаю, что Сегежа — город танцующий; в местном ДК дети учатся танцевать хип-хоп, модерн, джаз-модерн, брейкданс, потом на улицах и площадях и даже на площадке у вокзала устраивают конкурсы, фестивали, соревнования; танец начинается внезапно, ребята выходят по одному, один, еще один, еще — и так до пятидесяти человек собирается; но это или совсем малявочки, трех-четырехлетки, или школьники; а дальше обрыв, и активничают потом уже только пенсионеры, причем такие, кому хорошо за семьдесят; они-то и в группы <Здоровье> записываются, <скандинавской ходьбой> занимаются, в бассейнах плавают, бабульки на

лыжах бегают, дедульки в хоре поют, а вот у молодежи — все как-то серо.

<У нас молодежь усталая, — говорит Таня Леонтьева, — и с каждым поколением все более усталая, наши двадцатилетние устают больше, чем мы, тридцатилетние>.

В Сегеже живет две молодежи. Одна день и ночь работает, крутится, семья, дети, пособие на ребенка 200 рублей в месяц как издевательство, с детсадами проблемы, еще замуж не вышла, а уже надо в очередь на место в детсадике встать, в два ночи ложишься, в шесть утра встаешь, денег катастрофически не хватает, при зарплате 10-15 тысяч рублей в месяц за коммунальные услуги надо платить 8-9 тысяч, наваливается тоска, а тут тебе уже говорят про <бальзаковский возраст>, и ты свои 30-35 лет воспринимаешь как абсолютную и безнадежную старость.

А другая молодежь совсем другая, ей вообще ничего не надо, она не хочет ни учиться, ни работать, только погулять: а за какие, спрашивается, шиши?

Сидят на шее родителей или бабушек-дедушек (тех самых — см. выше — активных).

Моцарт родился в Сегеже

В Сегеже родился Геннадий Шпаликов. Поэт, сценарист, кинорежиссер.

Моцартом оттепели называли его коллеги, мелодией и звуком шестидесятых. Сценарий и песни к фильмам <Мне двадцать лет>, <Я родом из детства>, <Долгая счастливая жизнь> (режиссер), <Ты и я>, <Я шагаю по Москве>, <Подранки>, <И жизнь, и слезы, и любовь:>, <Военно-полевой роман>: Невозможное обаяние, запредельный талант, гитара через плечо; когда стихи не печатали — он их дарил, песни на его стихи звучали в картинах других режиссеров, имя автора забывали, а песни становились просто студенческими, просто народными.

Потом замучили цензура, бытовая неустроенность, одиночество. Белла Ахмадулина сказала о нем: человек без кожи. В 1974-м покончил с собой.

Родился в тридцать седьмом. В тридцать семь лет ушел из жизни. И ровно через тридцать семь лет на здании сегежской центральной библиотеки и музейного центра Геннадию Шпаликову установили памятную доску. (Дом, где он родился, не сохранился.)

Про доску это Галина Петровна Змеева, директор музейного центра, придумала, она же и осуществила. Папа Шпаликова (погиб на фронте) был военным инженером, строил целлюлозно-бумажный комбинат. Работал ли Федор Григорьевич Шпаликов в структуре НКВД — точных данных нет, но скорей всего, да, потому что ЦБК — это была лагерная стройка.

Будущему Моцарту было два с половиной года, когда его увезли из Сегежи, больше он сюда никогда не возвращался, осталась одна-единственная строка в автобиографии: <Я родился в Сегеже>. Но за эту строчку здесь и ухватились (<Он нами не гордился, а мы им гордимся>).

<Эскиз памятной доски стоил пять тысяч рублей. Денег таких у меня не было, я пришла к главе администрации, он сказал, что да, надо делать, но бюджет был уже сверстан, и депутаты просто сбросились, — рассказывает Галина Петровна. — А чтобы изготовить саму доску и привезти ее из Кондопоги, потребовалось двадцать тысяч рублей>. И — робко: <Помогла <Единая Россия>.

Мне кажется, я и бровью не повела при этих словах. Но хорошо ж я о себе подумала:

<Да нам все равно уже было — хоть от черта лысого могли б деньги взять>, — смущается Галина Петровна. Респект <Единой России> за Шпаликова, респект.

А Галина Петровна: <Вот, смотрите, платежка от Петрозаводского отделения <Единой России>, Шпаликов у них по линии патриотического воспитания проходил>.

Впрочем, чего я дергаюсь? Лично у меня Геннадий Шпаликов вызывает самый острый приступ патриотизма. Так почему с другими не может происходить то же самое? Может. Вот пример про местный кооператив <Маяк>, который должен был за хорошие деньги устанавливать памятную доску.

<Знаете, это фирма, которая у нас решетки, двери изготавливает, — продолжает свой рассказ Галина Петровна. — Они нам если что-то делают, мы им потом из-за своего безденежья годами должны. Но все равно к ним обратились. Так они установили доску абсолютно бесплатно, сказали, за честь сочли>.

О чем еще говорят в городе?

О том, что единственный на всю округу был здесь фермер, но в прошлом году пришла беда: вспышка африканской чумки, и сожгли целиком и полностью всех его свиней, и у кого они хоть в одном экземпляре были — тоже; тот фермер очень был печален, весь черный от горя ходил, потом чуть-чуть на клубнике поднялся, а вообще-то черт знает что творится, по стране 650 тысяч фермеров бросают свои хозяйства, это ж что за жизнь такая пошла, и вот у нас, в Сегеже, зайдешь на рынок: ни зелени, ни помидоров:

О том, что пожары идут страшные, их гасят, а лес горит и горит, две тысячи гектаров леса уже сгорело, и вырубают лес, и бросают тут же, как никому не нужный; при этом дрова закупаются в Финляндии, и мебель продается финская.

О том, что вообще Карелию жалко, какой мог бы быть благодатный край, половина Сегежского района — это лес, треть — озера и реки, а воздух отравлен напрочь тем же целлюлозно-бумажным комбинатом; <белье вывесишь — через час оно черное> (Маргарита Яковлевна Малинкина); <бывает, что дышать невозможно, ночью просыпаюсь, как будто меня душат> (Таня Леонтьева); <я приезжаю в Петрозаводск, включаю воду в кране и смотрю зачарованно — вода светлая, чистая, а у нас грязная вода и воняет> (Олеся Баранова).

О том, что в семнадцати километрах от Сегежи — алюминиевый завод, так это еще пострашнее ЦБК будет, люди там через час работы черными становятся, куча разных болезней, к сорока годам уже старики.

Из разговоров о Михаиле Ходорковском

<Два мужских мужчины нас прославили — Шпаликов и Ходорковский>.

<Молодежь у нас много о Ходорковском не говорит. Процентов тридцать вообще не знают, кто он такой. Но благодаря Ходорковскому Сегежу уже не путают с Кореей. Да, да, когда мы были маленькие и приезжали куда-то на лето в пионерлагеря, нас спрашивали: Сегежа — это где? Корея? Странно, вы на корейцев не похожи>. (Женя Исакова)

<Раньше мы часто ездили в колонию, где сейчас сидит Ходорковский. Снимать сюжеты, с тематическими вечерами. А за эти два года, что он там сидит, нас ни разу туда не пустили. Особо секретный объект>. (Это мне — независимо друг от друга — и в музее сказали, и в библиотеке, и в телерадиокомпании.)

<У нас никто по его поводу не злорадствует. Грех это>.

<Мы маму его по телевизору, нашему, местному, видели. Она хорошо держится, с достоинством. Красивая очень. Но видно, что ей больно. И про него видно, что он умный>. (центральная библиотека)

<Я так притерпелся к этой жизни:>

Ночь перед свиданием с сыном Марина Филипповна не спит совсем. Переживает. Но никогда не показывает это.

Рассказывает о свидании немногословно, но с фактами, подробностями, она сама знает, что нужно журналистам. (Я говорю: <Расскажите, что можно>, а она:

<Да все можно!>)

<Выглядит Миша лучше, чем в прошлый раз. Загорел. Чуть-чуть поправился. На вопросы о быте он отвечает одно: все нормально, я как все. И вообще не разрешает задавать вопросы о быте.

Говорили о семейных делах, о детях. Он сказал: <Я так притерпелся к этой жизни, что она меня не напрягает. Напрягает лишь то, что мальчишкам-близнецам уже по 14 лет, а я руку к их воспитанию так и не приложил>.

Прессу читает. Каждый день. И книжки читает. Говорит, что читать успевает, но мало. Он ведь работает. Все дни недели, кроме воскресенья, с утра до вечера. Делает скоросшиватели. В Краснокаменске варежки шил, а здесь скоросшиватели.

О возможности своего третьего дела: <Все зависит от одного человека. А что у него в голове — никто не знает>.

Как пройдет сегодняшний день, 26 июня 2013 года, у Михаила Ходорковского — никто не знает. А завтра, 27 июня, ему должны дать свидание с женой и детьми. Это не в честь дня рождения, просто так по графику вышло. (Свидание с родителями — раз в два месяца, четыре часа, через стекло, по телефону.

А с женой — три дня раз в три месяца. Без стекла.)

Мы уезжаем из Сегежи, а адвокат Лена Левина остается, у нее еще здесь много работы.

<Привет передавайте моему ребенку>, — говорит она Марине Филипповне о своем сыне-школьнике. <А ты — моему>, — улыбается Марина Филипповна.

После Сегежи

Михаил Борисович!

Мои заметки о Сегеже очень субъективные и приблизительные, это все — краешком глаза:

Но мне понравился город и люди в нем. Они живут трудно и грустно. И не умеют стойко переносить несчастья других. Свои переносят. А другим — сочувствуют.

Они совсем не забиты и не безропотны. Вот, например, в городе много бродячих собак. Но уничтожения их никто не требует. Кормят, берут к себе домой, пристраивают к друзьям или в другие города. Кстати, Борис Моисеевич в Сегеже постоянно кормит бездомных собак.

Не знаю, может, то, что я написала здесь, и не очень веселые картинки, но фальшивый оптимизм — это еще хуже. И мне кажется, что что-то в людях зреет, и это как в танце, который начинается внезапно, как бы вдруг, а потом к одному, что выходит на площадь, присоединяется другой, потом еще один, и еще один, и еще…

Я верю, что один человек — это очень много. Вот Вы у нас один такой — и это, поверьте, очень много. И другие подтягиваются, и подтянутся, и станут вровень. Я не тюрьму имею в виду.

<Маме — терпения>, — сказала мне, прощаясь, директор центральной библиотеки Любовь Михайловна Ригоева. И поклонилась.

Терпение у Ваших родителей есть. Теперь бы дождаться Вас.

С днем рождения!

Будьте непременно здоровы.

И спасибо за пример.

ЗОЯ ЕРОШОК, <Новая газета>, 26 июня 2013 Г.

И О ПОГОДЕ

Ледяной Путин тает от Алины

«Хозяин Кремля объявил о разводе, — пишет журналист Paris Match Пьер Деланнуа. — В Москве шепчутся, что всему виной красивые глаза гимнастки»…

Миф о Владимире Путине как об идеальном муже был развеян в 2011 году, продолжает Деланнуа. Тогда эксперт по немецким спецслужбам Эрих Шмидт-Энбом поведал всему миру о том, как служившего в Дрездене Путина соблазнила агент Федеральной разведывательной службы Германии (БНД), которой за роскошную грудь дали позывной «Балкон». В то же время Людмила Путина переложила обязанности

по исполнению супружеского долга на крота из БНД.

Сообщения о неурядицах четы Путиных не должны были стать ни для кого секретом. Еще в 2001 году вышла книга немецкой подруги Людмилы Путиной Ирены Питч «Пикантная дружба», где писательница рассказала о том, как взаимная неприязнь постепенно отравила любовь супругов.

По воспоминаниям Питч, ее подруга называла мужа «холодным» и «вампиром», он же обещал поставить памятник любому, кто сможет вытерпеть его жену больше трех часов.

Само собой, нашлись злые языки, которые утверждают, что всему виною деньги, продолжает автор. «Обладатели огромных состояний отныне обязаны декларировать как собственное богатство, так и богатство жены, — объясняет Деланнуа. — Больше не получится переписать часть активов на супругу». Выход один — развестись со своей второй половиной, что и сделали около 30 депутатов российского парламента…

Пьер Деланнуа, Paris Match, 24 июня 2013 г.

http://www.inopressa.ru/article/24Jun2013/parismatch/putin_putina.html

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *