Опубликовано

Великая замятня. (Роль крестьянства в жизни целого народа)

Фатей Шипунов

«Великая замятня»

Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» за 1877 год выразил такую мысль: «Это уж какой-то закон природы, не только в России, но и во всем свете… если в стране владение землей -серьезное, то и всё в этой стране будет серьезно, во всех то есть отношениях, и в самом общем и в частностях». Но об этом же писали, пусть не столь мудро, как Достоевский, на протяжении двух веков государственные деятели, писатели, историки, естествоиспытатели, ученые-аграрники и экономисты, простые агрономы и даже крестьяне. Вспомним высказывания по этому поводу А. Т. Болотова, И. В. Киреевского, А. С. Хомякова, Н. М. Карамзина, А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых, Ю. Ф. Самарина, В. С. Соловьева, С. М. Максимова, Ю. В. Лебедева, В. В. Селиванова, А. Н. Энгельгардта, Н. Н. Златовратского, Г. И. Успенского, В. О. Ключевского, А. С. Ермолова, П. А. Столыпина, В. В. Докучаева, земских депутатов в Государственной думе, а в последние десятилетия — А. В. Чаянова, Н. П. Макарова, Н. Д. Кондратьева, А. Н.. Челинцева, Т. И. Мальцева, писателей В. П. Астафьева, И. И. Акулова, В. И. Белова, И. А. Васильева, В. Г. Распутина, Б. М. Можаева…

Две задачи всегда возникали и будут возникать в государственной деятельности: постоянно совершенствовать крестьянский строй и следить за тем, чтобы внешние и внутренние силы — умышленно или неумышленно — не мешали этому. И если ни того, ни другого не делается, то как крестьянство, так и все хозяйство страны может дойти до полной деградации, а народ до вымирания. Именно в этом государство и его народ подстерегает великая двойственная опасность.

Вглядимся внимательно и непредубежденно в исторические события и поразмыслим над,- ними. Не раз возникали кризисы в государстве, которые были порождаемы в основном земельными смутами. Они бывали в Киевской и Владимирской Руси, в Московском царстве и в великой России. Они особенно сильно проявились на рубеже XVI и XVII, в начале XVIII, в середине XIX и в начале XX веков. Слишком тягостная пора наступала тогда, когда на земельную смуту накладывались природные невзгоды, которые, скорее всего, были связаны с расстройством нравственно-духовных устоев крестьянского мира. Но всякий раз народ собирался с силами и худо ли, бедно ли, в большей или меньшей степени решал земельный вопрос и тем был жив и творил культуру.

Ни одно историческое событие не ушло из народа и сохраняет в нем свою свежесть и силу! Ибо в его духовной жизни есть лишь изменения, но нет отмены и умирания нет отпадения в область бесплотных теней, в ней все живет полнокровной жизнью, во всеединстве, Вот и вековой крестьянский вопрос никуда от нас не ушел: все также тревожит, волнует и берет нас в свои тяжелые объятия. Именно крестьянский мир так близок нам всеми своими многострадальными веками. Он постоянно горит в нас то вспыхивающим, то затухающим огнем. Во всей отечественной истории, и особенно в крестьянской, наши сегодняшние устремления неразрывны с надеждами ушедших и идущих нам на смену поколений. Тут существует такое единство, которое стоит выше самой истории. Потому и чувствуем, и помним, что мы есть его живая частица.

Проникнем пытливым взором в глубины исторической жизни нашей и увидим, что с крестьянским миром тех далеких времен мы живем вместе, рука об руку, его беды и радости — наши беды и радости, что они до сего дня сказываются на нашей жизни, ибо то, что тогда было не решено, и теперь остается не решенным. Всякое поколение то ли от отсутствия ответственности и любви к Отечеству, то ли от недостатка ума и чувства, то ли от лености и болезни, то ли от пришедших извне напастей и недругов, не исполнив каких-то важных намерений в крестьянском деле, оставило их тяжким грузом в наследство грядущим поколениям, И они накапливались от века к веку: никуда от нас не ушли,

Государство во времена Владимира Мономаха составляли и собственно челядинцы или холопы, и наймиты, продававшие свой труд, не связанные ни с общиной, ни с землевладельцами. Но кормил весь народ крестьянин, владевший землей по праву собственности, Кроме них, были и общинные крестьяне, жившие на чужой земле, «ролейные закупы», которые платили за пользование землей работой или получали условленную плату хлебом, А общественность делилась на крупные самоуправляемые общины — городские и мелкие, тоже самоуправляемые, общины, составлявшие волости, а на северных окраинах — погосты.   Были   и  бояре,   и   купцы,   и   черные люди, то есть горожане, ремесленники, сельчане или смерды. Земли делились на государственные — черные и владельческие — белые, Черная земля принадлежала князю, а белая — частному собственнику или вотчиннику. Князья давали землю в частное или поместное владение, но права распоряжаться ею не предоставлялось, Поместья из общинных городов давались для службы, а вотчины из владений  князя — за  служение  Отечеству.

Обширный крестьянский мир, состоявший из мелких общин, самоуправлялся и защищался от посягательств крупных городских общин и вотчинников. Большая часть жителей тогдашней Киевской Руси была свободна в выборе своей жизни: они могли жить в волости или в городе, быть земледельцами или ремесленниками, купцами или сельчанами, воинами или наймитами и даже отдать себя в холопы, «Русская правда» XII века карала землевладельцев не только за продажу «закупа», но и за залог его в обеспечение взятых денег. Закон был на стороне священной заповеди свободы личности, ибо перед всевышними силами, исповедуемыми в православии, все люди были равны. Однако точных узаконений о порядка землепользования и землевладения не было. Земля могла переходить из рук в руки, из черной в белую и, наоборот, из белой в черную. Потому на хуторах и поселениях из нескольких дворов применялось в основном подсечное хозяйство, особенно на Владимиро-Суздальской окраине Киевской Руси, а в крестьянских хозяйствах — трехполка с паром, озимыми и яровыми.

Подсечное хозяйство зело к обезлесению больших площадей. А это вызывало иссякание водных источников, обеднение земель живительной влагой, потерю плодородия и неурожаи. Зависимость сельского хозяйства от всяких природных невзгод возросла, Засухи, ведра стали повторяться чаще. Если в XII веке помнили в основном редкую по силе засуху 1124 года, то в ХIII веке их случилось уже несколько, и главная из них — в 1225 году — в год битвы на Калке. Оказалось, крестьянский мир того нашего Отечества- не был налажен так, чтобы прочно и непоколебимо поддерживать народ в его исторических устремлениях. Киевская Русь только нащупывала меры того устройства. А тут белые земли стали возобладать, да так,   что   вносили   жестокую   рознь   между вотчинниками, которая катилась от Днепра и Десны до Волги и Клязьмы. Дело доходило до того, что меньший князь не слушался большего — Киевского, и один вотчинник обходил стороной другого. Какая-то неправда царила в том нашем Отечестве. Земля из главного богатства государства часто превращалась в предмет торга. Никто не был уверен, что завтра он будет на земле и воспользуется урожаем. Потому и не было налаженной системы земледелия, а следом шла нужда народная. Зарождавшиеся попытки закрепостить крестьян на юге давили и угнетали нарождавшееся свободное «мизинное» крестьянство севера. Более 80 лет, с середины XII века, фактически шла непримиримая гражданская война, в корне которой лежало отношение к крестьянству: быть или не быть ему свободным. Это была замятия крестьянская! И как же тут не случиться беде — монголо-татарскому нашествию. Татарское иго только усилило всю эту несправедливость по отношению и к личности крестьянина, и к земле. Татары не только учинили в 1257 году перепись всего населения Руси, но брали десятину с имущества. А следом навалились природные невзгоды. Шесть раз в XIV веке попадал народ в немилость засух — в 1301, 1365,   1371,   1373,   1374,   1385  годах.

По примеру татарской переписи князья в своих вотчинах учинили перепись и прикрепили тяглое население к тем местам, где она его застала. Хану — десятину да на государственное тягло — средства. А не дашь хану, он и последний достаток отнимет! Вот и стала крестьянская община строго следить за тем, чтобы земли не оставались «в пусте». Старожилец, сиделец на земле становился зависимым от ее владельца. «Порядные грамоты» пошли в ход, «подмоги» да «покруты» привязывали его не столько к земле, сколько к ее владельцу. Не долговые обязательства, а более тесные невидимые узы стали связывать старожильцев с вотчинниками, коих стало много. И уже совсем пошло бы прахом крестьянское дело, но поняли лучшие люди, нравственно ответственные, зорко смотревшие в будущее, духовные провидцы из градов и весей, княжеских теремов и монастырей, что без вспомоществования ему — не выжить государству! Кто чем мог и как мог помогали крестьянскому миру. И никто не покушался на те земли, где топор, огонь да соха лобызали: они негласно, неписано станоаились собственностью крестьянина. И задымилось по-сечье лесное, застучали топоры, зарыхлили землю сохи по далекому Заволжью. Растеклась крестьянская Русь далеко на север и восток, да так, что отливом молодых воинов пополнила полки Дмитрия Донского, а затем Даниила Холмского и Даниила Щеня. И тем татарское иго кончилось, и восстало могучее Московское государство. И может быть, только крестьяне, изведавшие всю силу свободы и творчества на своей земле, и понимали, чем становится и крепнет величие государства. Но тому, кто был у врат власти, кто имел власть, кто принимал крестьянские плоды власти, невдомек было то: ему казалось, что укрепа крестьян   на  первых  порах самому государству, а затем его слугам, получившим от его имени владения — вотчины, крепила и сожиждела оное. И изощрялись законописания, чтоб так и крепить государство. Внешне так оно и выходило, а внутренне закрадывалось разложение, ибо будущее величие и жизнеспособность своего Отечества могут крепить и сохранять только свободные личности в свободном ему служении. Не щадя живота своего служить Отечеству может не подневольный раб, а свободная личность, любящая его до самозабвения, И чем больше таких личностей, тем могущественнее народ  и   созидаемое   им   государство.

Вот прошло десяток лет после того, как сгинули орды Ахмата за Окой, и народ стал твердой ногой там, и зазеленела нива на вспаханном чернозема далеко на юге, и Судебник Ивана III в 1497 году устанавливал, что крестьянин мог покинуть своего хозяина-землевладельца за неделю или после недели Юрьева дня при условии выполнения своих обязательств перед ним. Плати за «пожилое» в четыре срока от 1 до 4 рублей — и уходи к другому землевладельцу. Этот Судебник упоминал не только землевладельцев, но и крестьян, наймитов, а также холопов. Время этого государя как бы повторяло время Владимира Мономаха, но ужесточало свободу личности крестьянина и права пользования землею.

Судебник Ивана IV подтверждал Юрьев день и указывал еще на холопов полных и кабальных — служилых и «по заемной». После уплаты пошлин (за «пожилое» и за «своз») крестьянин не задерживался, хотя бы он не выплатил частного долга. Этим Судебником не признавались привилегированные сословия или лица, а земля отдавалась на оброк или гостягло, переходила в руки служилых людей в поместное и вотчинное пользование. Бывало и так: чтобы освободиться от тягла, крестьянин мог сделаться батраком или холопом. Тогда на 100 крестьянских дворов приходилось 10 людских и холопских семей. Скрепя сердце держал крестьянский мир на своих плечах эти уже некрестьянские дворы. За ушедших в холопы общины должны были платить. И чем больше уходило крестьян в холопы, тем больше пустели и разорялись деревни.

Земельная неурядица хотя и тлела давно, но все же как-то гасилась и законами, и негласными нравственными устоями жизни народа. Иван III, Василий III и Иван IV, несмотря на давление владельцев белых земель, узаконили исконные права крестьян и даже их расширили, облегчив переход и отделив поземельные долги от частных. При уплате земельной пошлины крестьянин имел право переходить на новую землю, если даже не возвращалась ссуда, иск на которую подавался обыкновенным порядком. Не обрабатываемая крестьянином земля называлась «дикой пасмой», то есть мертвой пустошью, а крестьянин без земли именовался бобылем, бездомным, бесприютным человеком. Дом» и земля были равнозначны и неотделимы в сознании людей. И грех великий был тогда,   когда   земля   находилась   «в   пуста», а крестьянин был безземельным. То был основной, неписаный нравственно-духовный крестьянский и земельный закон. И тем держались и крестьянский мир, и Московское государство, и тем же завершилось окончательное побеждение над ворогами с востока и запада.

Принято считать, что Смутное время началось в начале XVII века, а судя по земельной неурядице, так значительно раньше, еще в последней четверти XVI века. Иван IV, затеяв опричнину, усилил уход крестьян в холопство за счет разорения сел и деревень. Тогда «Русскую правду» почти забыли и продажа «закупов» и «залогов» стала законом, крестьянин начал переходить из рук в руки как частная собственность. Он стал нести два тягла: государственное и вотчинное. Большая часть крестьян перестала пользоваться правом перехода. Недовольные убегали или их вывозили землевладельцы, заплатив за них «пожилое»,  становясь   их  владельцами.

Царь Федор Иоаннович, по чьей-то подсказке, издал указ о кабальных холопах, которые записывались в холопьи крепостные книги. Но указ оговаривал, что господин не мог ими распоряжаться как своей собственностью. Тот же государь приказывал разыскивать крестьян, бежавших в течение пяти лет, и водворять их на место прежнего жительства. Но крестьяне продолжали бежать с земли, и она все больше запустевала, а крестьянские хозяйства разорялись. Не только продажа земли, но и крестьян становилась просто откровенной. В 1600 году боярским приговором все обедневшие и разорившиеся крестьяне отдавались в холопство. В 1601 году Борис Годунов, видя такой разор сельского хозяйства, издал указ, запрещавший забирать крестьян в имения бояр, но разрешавший в Юрьев день да две недели спустя их вывоз дворянами и сотниками — не более 1—2 человек враз от одного землевладельца к другому. А год спустя новый указ запрещал переход крестьян от мелкого поместья к крупному и переход их из общины в общину и к другому владельцу. Крестьянин прикреплялся к земле без права на ее собственность. Но это прикрепление касалось только тягловых крестьян, то есть домохозяев: члены их семей оставались свободными. Продолжался заман крестьян крупными землевладельцами по «ссудным записям». Земля в центральных областях Московского государства становилась в основном беспризорной, какой-либо системы хозяйства на ней уже не было, неурожаи повторялись каждый третий год. Малейшие природные невзгоды превращались в народную беду. Защитника и сберегателя земли от таких невзгод не стало. В 1601—1603 годах все лето шли дожди, хлеба не вызревали. На Успение Богородицы 28 августа 1601 года мороз прихватил зерновые. Голод усугубился холерой. Борис Годунов приказал выдать многочисленным холопам отпускные. Но эта мера не спасла положение: холопы пополнили многочисленные разбойничьи шайки.

Положение ухудшалось, деревни пустели, грабежи усиливались, ложь свирепствовала.   В   1607   году   Василий   Шуйский   отменил холопство тех, кто прослужил менее полугода. И как перед нашествием монголо-татар в XIII веке, опять появилось еще более страшное: ни служилый человек, ни крестьянин никогда еще не подвергались такой напасти, что сегодня или завтра они окажутся без земли и не воспользуются плодами своего труда, не уберегут род свой. Расстройство системы землевладения и землепользования было полнейшее. В этих условиях ни о каком продуктивном земледелии не могло быть и речи, его упадок был повсеместный. Перелог господствовал. А следом появилась такая нужда, что люди гибли целыми деревнями и умирали по обочинам дорог в поисках пропитания. И не будь бессмертного подвига Авраамия Палицына, вывезшего на площади Москвы на бесплатную раздачу хлеб Троице-Сергиевой лавры, — не устоять бы ее жителям от полного вымирания. Государство, созданное с таким трудом, неимоверным напряжением в течение веков, катилось к гибели. Око держалось на волоске и теми окраинными уездами и волостями, которые были слабо затронуты смутою. К таким, например, уездам относился Галицкий, где в 1616—1617 годах пашня превышала перелог в 4 раза, что говорило о поддержании здесь паровой зерновой системы земледелия. Таких уездов было мало, но ими держалось то Отечество!

И именно из тех уездов пошел крестьянин-старожилец в ополчение Минина и Пожарского, оставив землю, заботу о ней женам, сестрам да подросткам-сыновьям. Стены Москвы увидели того, кто был извечным сидельцем-собственником на Вологодской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Белозерской, Тверской и других землях. Земский собор, призванный создать новую Российскую государственность после Смутного времени, имел многие голоса крестьян из тех земель, и они в основном решили судьбу Отечества.

Первым делом вновь созданного правительства стало восстановление порушенного крестьянского строя. Оно считало, что только «прожиточное и семьянистое» земледельческое население составит оплот государства и предохранит от прихода «всяких воинских людей». Из скудных сбережений давались на обзаведение ссуды деньгами и зерном, оказывалась помощь при падеже скота, неурожае, пожарах. Поддержанное правительственными мерами началось движение крестьян на юг, за Оку, в сторону Воронежа, Дона и Сейма. Указом от 7 февраля 1628 года разрешалась продажа по цене полторы десятины за рубль «порозших земель» в вотчины «боярам и приказным людем и мочным гостем», то есть всем, имевшим право владеть землею. Законом 1641 года разрешалась раздача участков порожних земель на льготу сроком на 15 лет с обязательством расчистить и завести хлебопашество. Взятый участок после 15 лет становился собственностью лица,  его возделывавшего.

И пошло так-то. Шаг за шагом правительство настойчиво призывало население к возобновлению хозяйственной работы, и крестьяне возвращались на покинутые ими земли.   Главный   глас   того     времени:   чтоб земля «из пуста в живущее выходила». Она повсеместно отдавалась в пользование как служилым, так и тяглым людям. Правительство издавало законы о правах владения землею. В них указывалось, что земля должна принадлежать тем, кто получил на нее соответствующие документы. Никто не имел права выдать такой документ, кроме правительства. Было установлено два вида служилого землевладения — вотчинное и поместное. Появилось и землевладение гостей и ямщиков. Но основным землевладением полагалось черное — крестьянское. Оно было и хуторским, и надворным, и общинным. И сколько земель принадлежало тем владельцам крестьянским? Трудно сказать. Но одно ясно: помнился народный озноб — всего-то минуло несколько десятилетий после Смутного времени. Потому и береглась земля крестьянину, а там, где он обильно полил ее потом в тяжком труде, подняв ее плодородие, к обустроился, — она негласно считалась его собственностью. И руку на нее никто  не смел поднять!

Все эти меры привели к тому, что к середине XVII века сживая» пашня уже составляла около половины возделываемой земли, то есть восстановилась типичная паровая зерновая система — трехпольная. И только по северным и восточным окраинам сохранялась ляденая система, то есть переложная (лесопольная). К этому времени сложилась и определенная система землепользования. «Государева десятинная пашня» (земля большого дворца) пахалась вольнонаемными людьми за плату, установленную в разряде. Она обрабатывалась крестьянами как повинность или отдавалась им на разных условиях «за малой выгодностью». Иногда повинность заменялась оброком — вносился «посопный хлеб» натурою или деньгами в отдельных местах. Такая пашня в основном существовала в центральной части — близ Москвы. Боярская пашня принадлежала служилым людям и пахалась крестьянами или реже холопами, «деловыми людьми». Монастырская или владычная пашня обрабатывалась крестьянами того села или деревни, вокруг которых она находилась, или монастырскими «детенышами». Имелись и холопские земли, как было, например, в вотчине князя Хованского в Суздальском уезде. Но большая часть земли принадлежала крестьянам и обрабатывалась ими. Размеры крестьянской пашни при однолошадном хозяйстве носили название обжи или выти — 10—15 четей, или 5—7,5 десятины, в полей на всех угодьях—15—22*5 десятины. А трехлошадное хозяйство именовалось «сохой». Для сравнения укажем, что запашка для дворцовых вотчин составляла в среднем 3,3 десятины на двор, монастырских — 23 и служилых — 6 десятин.

В 1667—1669 годах в Бежецком уезде дворцовые крестьяне имели в среднем на двор 2 лошади, 2-—3 коровы, овец и свиней. В те же годы белгородские крестьяне на правах черного землевладения имели в среднем на двор 2—3 лошади, 2—3 коровы, 8 овец и по 7—8 свиней. Неурожаи, связанные с природными невзгодами, отступили. Множились села и деревни, ширились   вокруг   них   нивы,   украшалась   земля храмами   и   монастырями,   плодилась   российская народность, возрастала простая радость  бытия. От  Вологды  до  Курска  колосились     на     полях       рожь,       пшеница     и ячмень. А горох, гречиха,  просо и лен, репа на севере дополняли царство зерновых, И  уж,  казалось,  пошло   на  поправку  и  надолго  крестьянское   дело.     Но   вот   исподволь то там, то здесь, особенно в уездах округ  Москвы,  появилась   нравственная  зараза,   тянувшаяся   из   вотчинных   хором.  С одной стороны, менялась юридическая природа поместья, а с другой — все вольготнее раскидывались вотчинные земли без крестьян, но с холопским трудом. Служилый человек все больше не сознавал разницы между своей собственностью — вотчиной и собственностью государственной— поместьем. Он распоряжался в поместье как полновластный хозяин. Увеличивались средние размеры поместий. Служилые люди платили за 40 четей земли столько же, сколько крестьянин за 1 четь. Подкрадывалось незаметно слияние вотчины и поместья. Характерное различие крестьян, указанное в Соборном Уложении 1649 года,— вотчинных, находившихся в личной собственности, и поместных, обрабатывавших государственную землю, — быстро забывалось. Вместе с тем черное землевладение сокращалось как весенний снег под солнцем, и росла крестьянская аренда земли на  правах  оброка  или  барщины.

Но оброк в те времена не обходил стороной ни одно сословие: его платили и служилые люди, и духовенство. Не миновали, ни одно сословие и государственные повинности — стрелецкие и чрезвычайные. И это было узаконено тем же Уложением 1649 года. Крестьяне пользовались правами других сословий — и общего суда, и самостоятельного договора, и собственности. Они лично не прикреплялись к владельцу земли. Вотчинник не мог оторвать крестьянина от земли или продать его. Крестьянин и земля были неотчуждаемы друг от друга. Но в 80-е годы XVII века правительство не стало замечать того, как землевладельцы самовольно начали накладывать на крестьян обязательства и подчинять их своей юрисдикции, а закон безмолвствовал. Появилась продажа крестьян без земли. Более того, 13 октября 1675 года она была узаконена. Крестьяне побежали с земли, забрасывая свои хозяйства, С 1698 года у тех землевладельцев, которые принимали беглых, отнимали землю, половина ее шла в казну, другая — владельцам беглецов.

Если Соборным Уложением создавалась правительственная землевладельческая крепость, то есть крестьяне закреплялись к служилому сословию, то к концу XVII века закон перестал вмешиваться во взаимное отношение между крестьянином и землевладельцем. Он преследовал одну цель— крестьяне должны быть плательщиками. Еще в 1681 году вместо «сохи», как единицы обложения, вводился «тяглый двор». Петр I указом 26 ноября 1718 года единицей обложения сделал «ревизскую душу». Общины и владельцы имений обязаны были платить определенную подать с     каждого     мужчины,     даже   с   ребенка.

В этой реформе вот что примечательно, С введением подушной подати обложенными оказались не хозяйственные единицы, обладающие соответственным количеством земли, а уже отдельные личности. И тем-то окончательно было упрочено крепостное право. Почему? Да потому что к земле и ее владельцу, помещику, или общине прикреплялись теперь не одни тягловые хозяйства, а все поголовно. С этого времени вошла в употребление продажа населенных имений не с определенным количеством крестьянских хозяйств, а с определенным числом душ, то есть отдельных живых личностей!   А далее не замедлила последовать продажа крепостных людей и без земли. Государство теперь требовало, чтобы владелец вносил подать, не заботясь о взаимных отношениях между крестьянином и господином. Крестьянин перестал быть ответственным перед государством, господин заменил ему государство. А раз так, то крестьянин в какой-то степени перестал быть основной и ‘ ведущей созидающей силой государства. И зашагал народ и его крестьянство по дороге векового замешательства. Допетровские заминщики только приоткрыли врата в темень этой дальней дороги, а Петр I распахнул их настежь!

БОЛЬШАЯ ЗАМЯТНЯ

С древних времен крестьянин по гласным и негласным законам владел как хозяин и государственною и своею землею, обладал как собственник продуктами своего труда, был ответственным перед государством, имел свободу передвижения и выбор рода занятий. Всякий раз, как нарушался этот нравственно-духовный закон жизни человека на земле, так наступала замятия, всегда тлевшая в государстве. И татарщина, и Смутное Бремя в большой степени — плод этой замятии. И до середины XVII века тот закон соблюдался в народе и государственная деятельность была тому порукой. Хотя уже Соборным Уложением крестьянин лишался свободы передвижения, но он сохранял другие гражданские права — прибегал к суду, торговал и приобретал землю в собственность. Жили общинами и подворно, хуторами и выселками, выбирали старост и иные местные власти. Землевладелец имел дело по большей части с самоуправляемой общиной, а не с отдельным  лицом,   что  умеряло   его   произвол.

И в предпетровское и особенно в петровское время государственная деятельность все более становилась не опорой крестьянского строя, а тяжелым механизмом его разрушения. Тогда пошли по России и перевод крестьян в дворовые, и насильственное их переселение на другие земли, и отрыв.их от земли, и уравнение их служения у помещика с государственной службой, и передача государственной власти в руки господской. Свободный крестьянин на собственной земле и даже свободный арендатор на государственной земле упразднялись, их не стало на обширных просторах Отечества. Петровские реформы не решили основной нравственный вопрос: каковы должны быть отношения между крестьянами и служащими дворянами. Ясно, что вне решения этого вопроса государство способствовало полной зависимости крестьян от землевладельцев. Свободные и зависимые холопы, крестьяне и гулящие люди — все образовали крепостных. Свободные северные, черносошные крестьяне, старые служилые люди и однодворцы  были   обращены в   государственных крепостных и обложены двумя податями: подушной по 80 копеек и оброчной по 40 копеек, которая уплачивалась землевладельцем (1 рубль петровский был равен 9 рублям конца XIX века). Да еще созданы были фабричные и заводские (посессионные) крестьяне. Так возник из неокрепшего крестьянского строя России очаг искусственного крепостного нестроя. Его раскидистые ветви потянутся более чем на полтора столетия, давая горькие плоды, которые мы и до сих пор чувствуем на всем народном теле. Зачатки этого нестроя тлели, как мы видели, еще в ХIV— XVI веках, но в первой — половине XVII века получили узаконение и простор. Крайних пределов он достиг во второй половине XVIII века и стал медленно затухать лишь в первой половине XIX века. Перечислим неурядицы в крестьянстве в XVII! и в первой половине XIX века. Тут и запрет крестьянам вступать в откупа» и «подряды» (1741 год), в солдаты без разрешения землевладельцев (1742 год), и запрещение купцам, слугам монастырей, казакам и разночинцам приобретать населенные земли (1746 год), и разрешение помещикам продавать крестьян в рекруты (1747 год), ссылать их в Сибирь (1760 год). Тут и манифест Петра III, освобождающий дворянство от обязанностей служить государству и не говорящий ничего о праве владения крепостными людьми, А раз ничего не говорилось о взаимоотношениях крепостных и господ, то крестьяне, попавшие в крепость, сделались холопами своих владельцев, то есть переходили в исключительную и безгласную их собственность. Екатерина II доверила судьбу многих крестьян полностью дворянам. Следовали ее указы о наказании крестьян дворянами вплоть до ссылки Б Сибирь за дерзость. По указу 1792 года крепостные становились частью имущества владельцев, оборотным капиталом поместья с правом их купли и продажи. Помещик творил вотчинный суд. Полицейскую опеку и управление. Личность крестьянина полностью им поглощалась. Помещик отвечал лишь за уплату податей. Закон 1724 года, запрещавший   принуждение   крестьян   со   стороны помещика, не соблюдался. Видя всю пагубность того, правительство Екатерины II издало закон, устанавливавший число дней для выполнения крестьянами их собственных работ. Более 800 тысяч крестьян, в том числе 150 тысяч казенных, было роздано императрицей в поместья. Тогда же крепостное право распространилось на Малороссию.

Павел I, запрещая принуждение крестьян к работе по праздникам и более трех дней в неделю, в то же время раздал дворянам 600 тысяч дворцовых крестьян. В 1803 году Александр I издал закон о свободных хлебопашцах и запрещал раздавать крестьянские населенные места, предлагал освобождать крестьян по собственной воле дворян и наследовать за определенный выкуп пользование той частью земли, которую они обрабатывали. Казна стремилась выкупать крепостных крестьян. В это же царствование запрещались продажа крестьян на публичных торгах, отправление их на каторжные работы и новое их отдание в крепость, С 1819 года крестьянам давалось право основывать фабрики и заводы, чего раньше они не могли делать. Крестьяне прибалтийских губерний освободились от крепости, но без земли.

Николай I царствует в тяжких мучениях: «Освободить ли крестьян со всей обрабатываемой землею или только с усадебной оседлостью, дать ли «чистую волю» или же оставить крестьян во временно обязанных отношениях к помещику»? В знаменитой речи в Государственном совете 30 марта 1842 года он одобрил освобождение крестьян, но не решился претворить его в жизнь, осуждая крепостничество как зло. В том же году указом об обязанных крестьянах разрешались добровольные сделки между крестьянами и помещиками по их освобождению. Правительство пришло к выводу о невозможности освобождения крестьян без земли. Продажа крестьян поодиночке с разлукой членов   семьи  строго  запрещалась.

При восшествии на престол Александра II население России составляло более .60 миллионов человек, в том числе сельского— около 49 миллионов. Крепостных помещичьих крестьян насчитывалось тогда 23 миллиона душ обоего пола, принадлежавших 103 тысячам помещиков. От всех жителей государства крепостные составляли около 37 процентов, а от сельских — около 46. Помещичьи крестьяне делились на барщинных, оброчных и дворовых. Одну часть барщинных имений помещики оставляли за собой и отдавали ее в обработку крестьянам, другую — уступали крестьянам. Денежная подать крестьянами не платилась, но они отбывали повинность, работая на барщине. Обычно было так: 1,5 десятины с тягла обрабатывалось на помещика и 3 десятины—на себя. Оброчные имения в промышленных уездах или на малоплодородных землях облагались денежной податью или оброком (6—12 рублей в год). Дворовые крестьяне брались с пашни на обслуживание помещиков. В 1829 году их было 397 тысяч, а в 60-е годы — более 1400 тысяч душ, или около 6 процентов   всего  числа  крепостных.  С 1858года было запрещено обращать  пашенных крестьян в дворовые.

Вглядываясь  в те теперь  далекие времена нашей  истории,  которые означены крепостным правом,  и изучая  их в сравнении с   переменами,   начавшимися   в  20-х   годах XX века, мы не можем сказать, что те далекие  времена   были   полны   историческим затмением.   Нет,   того   не   было!   Затмение наступит  именно в  XX  веке!   Каков  бы  ни был  тогда   крестьянский  мир,  но  он  нес в себе   великую   культуру,   без   которой   не было   бы   столь   же   великого   многоцветья дворянской   культуры.   Были   бы   Державины,   Жуковские,   Дмитриевы,   Пушкины,   Вяземские,    Лермонтовы,   Хомяковы,    Гоголи, Тютчевы, Толстые, Достоевские, Самарины, Аксаковы, не будь того крестьянского мира,   о   котором   принято   говорить — крепостнический?   Нет   конечно!   А  разгром   тем же миром во главе с дворянством полчищ двунадесять   языков   Европы?   Кто   бывал в величественном  памятнике — храме Христа Спасителя,   возведенном   в   честь     победы в  той  войне,  тот  на  плитах  его  коридора непременно   замечал,   что   дворянство   пятнадцати     губерний     России — Московской, Тверской,   Ярославской,   Владимирской,   Рязанской,   Тульской,   Смоленской,   Санкт-Петербургской,     Новгородской,     Нижегородской,   Костромской,    Пензенской,   Симбирской,  Казанской  и Вятской — выставило  на защиту  Отечества  более 208 тысяч  ратников, вооруженных и снабженных одеждой, лошадьми, жалованьем и провиантом. Дворянство наряду с личным почти повсеместным своим участием в рядах воинов и кроме организации  из  своих крестьян вооруженного ополчения  в 280 тысяч  ратников, содержавшегося   во   все   время   войны   на дворянские средства (что превысило 50 миллионов рублей), жертвовало деньгами, провиантом, волами и лошадьми (еще 42 миллиона   рублей!).  А   прославленные   полководцы  и   флотоводцы   Румянцев,   Суворов, Кутузов, Багратион, Ушаков, Нахимов, Корнилов и Истомин? А вся блестящая их плеяда,   что   увековечена   в   картинной  галерее Зимнего? Разве быть бы им всем без того же   крестьянского   мира?   Исключено!

Очевидно, в глубине того крестьянского мира лежало нечто такое, что не всякому видно и теперь и что хранило Россию. Пристально всмотримся и увидим, что жизнестойкость общине давало преобладающее сочетание свободного хозяйства с организованной братской справедливостью. Хозяйственный труд на земле имел духовный смысл и источник, ибо в основе его лежало столь же духовное приятие мира, вытекающего из православия. Потому труд имел не столько материальное, социальное, общественное значение, сколько нравственное, как проявление любви, как осуществление долга и дисциплины, как чувство художественного творчества. И дворянство, в лучшей его части, понимало это и всеми мерами поддерживало тот нравственно-духовный настрой вверенного ему крестьянства. И может быть, вина его в том, что оно не сумело сохранить в себе эту историческую миссию до конца, но то, что оно несло ее, не подлежит сомнению.

К середине XIX века эта миссия дворянства сильно угасла, и крепостное право, возникшее в конце XVII века, но тлевшее в зародыше с более раннего времени, стало ложиться тяжелым бременем на жизнь народа. Нарушение священного права свободы, надлом самого крестьянина как носителя нравственно-духовного мира, даровой непроизводительный труд, экономический упадок сельского хозяйства, деградация земли-кормилицы — все это и было свидетельством наличия в государстве тяжкой болезни — крестьянского разлада.

Были ли в нашей истории периоды, когда такой разлад, мог бы перерасти в общенародную смуту, заполнить ею всю Российскую землю? Да, были, и не раз, но у народа и его государственных и духовных деятелей хватало воли, мудрости, совести и терпения не дать развиться этой болезни до такой степени, чтобы сгубить государство навсегда. Да и крестьянский мир — это был не только крепостной мир. Если бы было так, не видать бы нам Отечества и его великой культуры. Забываем, что был другой крестьянский мир, которым и держалась в основном Россия. А этот-то крестьянский мир — вовсе не крепостная стихия, хотя она и в нем сказывалась, и временами губительно. Вспомнить об этом мире надо, да еще как!

Помимо помещичьих земель, тянувшихся от былых «белых» земель, искони существовали казенные земли, корень которых лежал в черных землях, то есть государственных. Таких земель в 1856 году было более 81 миллиона десятин, и населяли их крестьяне численностью более 23 миллионов душ. Да были еще удельные земли, созданные Павлом I, на которых трудилось около 3 миллионов крестьян. Всего на этих землях проживало почти 26 миллионов человек (более 43 процентов от всего населения России и 53 процента от сельского). А здесь были иные порядки. Еще в 1760—1761 годах на этих землях было введено мироправство — выборное самоуправление. Податная ответственность возложена на выборные власти. В 1838 году для улучшения быта казенных крестьян было создано министерство государственных имуществ, и они получили административную организацию, также основанную не выборном и общинном начале. Местное управление было поручено общине, или миру, который получил право выбирать общественных должностных лиц, подчиненных окружным начальникам, а те в свою очередь — палате государственных имуществ. Казенные крестьяне платили государству подушную и поземельную подать (2—3 рубля) и местные налоги за пользование землей.

Вот этот крестьянский мир держал в основном государство на своих плечах, строил; свою самобытную культуру, пользуясь местной автономией. Но и в нем присутствовала своя вековая беда: крестьяне и здесь были зависимыми, так как не могли владеть землею., а только временно ею пользовались. Как бы арендуя землю у государства, крестьяне не считали ее своей, большей частью плохо ее обрабатывали, не стремились ее улучшать и передавать детям и внукам более продуктивной и ухоженной.  Господствовала     экстенсивная   система земледелия — в основном трехпольная и даже переложная (на севере — лесопольная). Видя это, министерство государственных имуществ все время стремилось улучшать положение этих крестьян. Так, в середине XIX века казенным крестьянам были даны наделы по 8 десятин на душу в малоземельных уездах и по 15 десятин в многоземельных. Семейный надел достигал 15—60 десятин с правом наследования земли за известную плату. Десять миллионов государственных крестьян получили до 53 миллионов десятин. Полмиллиона из них были переселены на новые земли. Платежи взимались не с души, а с земли и промыслов. И главная в этом заслуга принадлежала крупному, ныне забытому государственному деятелю графу Киселеву — министру государственных имуществ.-В 1858 году удельным крестьянам были дарованы одинаковые с другими сельскими сословиями личные имущественные права.

Но мало бывает проку во всяком деле, а особенно в крестьянском, тогда, когда в душах людей не обитают нравственно-духовные заповеди, а именно они созидают весь мир, включая крестьянский. На государственных и удельных землях, конечно, присутствовали нравственно-духовные устои крестьянства, но не полностью его обнимали — земля эта все же оставалась в душе людей чужбиной государственной, а не их собственной плотью. Потому Россия обладала огромным полуустроенным крестьянским миром, но не таким великим сельским хозяйством, которое она могла бы иметь по праву как грандиозная земельная держава. Реформа 1861 года призвана была излечить тот нравственно-духовный недуг, который разрушал изнутри крестьянский строй. И Россия смело пошла на его излечение. Много писалось и говорилось о достоинствах и недостатках этой реформы в конце прошлого века и в начале этого века. Но потом мы забыли об этом великом событии. И великий грех не вспомнить, как это было, в самом кратком изложении.

История крестьянской реформы есть история жизни многих выдающихся деятелей того времени, но прежде всего Юрия Федоровича Самарина. С 1848 года крестьянский вопрос овладел его помыслами и слился с ним на целые 15 лет его короткого, но яркого жизненного пути. Напомним, что Самарина окружали московские литературные и светские круги, в рядах которых находились Хомяков, Киреевские, Аксаковы, Свербеевы, Погодин, Шёвырев, Кошелев, Черкасский. И ясно, что они во многом поддерживали его идеи по крестьянскому вопросу. Из всех московских друзей Самарину был ближе всех А. С. Хомяков. Этот замечательный философ и мыслитель в начале 1848 года писал Самарину: «Для нас, русских, теперь один вопрос всех важнее, всех настойчивее». (Он   разумел  освобождение  крестьян!)

Ю. Ф. Самарин считал, что в основе исторического развития крестьянства лежит понятие «о нераздельности земледельца с землею».

Еще в 1856 году Самарин распространил записку  «О  крепостном состоянии  и  о  переходе из него к гражданской свободе», в которой писал: «Правительство, заподозренное народом в предательстве и не внушающее ему никакого доверия, — вот чем мы обязаны крепостному праву в отношении политическом. Может ли считать себя безопасным внутри и благоустроенным государство, под которое подведен этот страшный подкоп? Может ли оно свободно и бестрепетно двигать всеми в нем заключенными силами?» В записке подчеркивалось, что крепостная система нарушает основной закон производительности труда— его свободу. Самаринская записка лежала на столе Александра II зимой 1856— 1857 годов, и нет никакого сомнения в том, что она вселила в государя твердую решимость провести в жизнь освобождение крестьян. И 3 января 1857 .года АлександрI создал Секретный комитет по крестьянскому делу, в котором принял участие и Самарин, оставивший результаты той деятельности в трех свои: дополнительных записках. В комитет привезли свои проекты освобождения крестьян также Кошелев, Терновский и другие. В феврале того же года издан Рескрипт западным губерниям, по которому сохранялись усадебная оседлость (по выкупу) и пользование некоторым количеством земли за оброк и барщину, а с декабря те же меры были предложены петербургскому дворянству.

21 февраля 1858 года Секретный комитет был переименован в Главный комитет по крестьянскому делу под председательством государя, созданы 48 губернских комитетов. В июле 1653 года последовал указ об удельных крестьянах, которые могли приобретать в собственность ненаселенные земли, равно как и отчуждать собственные свои земли без согласия департамента уделов, переходить в сословия однодворцев и мешан и совершать договоры. По предложению Якова Ивановича Ростовцева ^февраля 1859 года были созданы две редакционные комиссии по крестьянскому делу— общая и частная. Ростовцев на первом заседании комиссия 4 марта 1859 года сказал, что крестьяне должны получить полную возможность на приобретение в собственность не только усадебные земли, которые не представляют собой обеспечение их быта, но и достаточное количество полевой земли. И что к обязательным отношениям, особенно барщине, надо относиться отрицательно, так как они представляют то же крепостное право, только облеченное в законные формы и потому еще более невыносимое. В его речи также было подчеркнуто, что ежегодная плата крестьянами как процентов, так и погашения выкупного капитала не должны быть выше существующих повинностей, иначе  не  будет  улучшения  их  быта.

Со второй половины 1859 года фактическим руководителем работ по подготовке крестьянской реформы становится Николай Алексеевич  Милютин. На совещании 10 августа 1859 года был собран весь цвет редакционных комиссий: и Милютин, и Черкасский, и Як. Соловьев, и Жуковский, и П. Семенов, и Самарин. 10 октября 1860 года был закончен редакционный свод об освобождении  крестьян,  и  комиссии были закрыты. Но при их закрытии Ростовцева уже не было. Ежедневный тяжкий труд, душевные переживания за судьбу крестьянства, удушливые наскоки некоторых членов редакционных комиссий надломили здоровье этого истинного гражданина России, и он 6 февраля 1860 года  скончался в расцвете сил. Вечная ему память!

Ю. Ф. Самарину суждено было в записке 1856 года произнести первое смелое  слово по разработке крестьянской реформы и на его же долю выпало сказать заключительное слово — составить краткую  объяснительную записку к проекту крестьянского положения. Самарин в ней говорил: «Пробужденные силы народа получат правильное направление, и опасность потрясений будет избегнута». 14 января 1861 „ года закончилось прохождение проекта через Главный комитет, а 28 января дело  перешло в Государственный совет и там я было завершено 17 февраля. Последнее в поручение, которое выполнил Самарин,— это написание проекта Манифеста об освобождении крестьян, но он, подготовив его, и остался им недоволен, а граф Панин нашел его длинным и по языку негосударственным актом. Потому обратились к митрополиту Филарету, который и составил текст Манифеста. 19 февраля 1861 года Александр II подписал закон об освобождении крестьян и этот Манифест к народу.

Но Ю. Ф. Самарин был уже болен; слишком много было отдано физических, душевных и духовных сил на поправку крестьянского дела. И может быть, ранняя его кончина в возрасте 57 лет есть результат той неустанной, самозабвенной работы.

Манифест устанавливал два периода: переходный, когда крестьяне оставались временнообязанными, и решительный, когда они становились свободными собственниками. Дворовые люди в переходный период приспосабливались к их занятиям и потребностям, а после двух лет им давалось полное освобождение и срочные льготы. В первый период временнообязанные крестьяне работали на барщине не более трех дней в неделю мужчины и двух дней женщины. Во второй период крестьяне выкупали в собственность усадебные, полевые земли и другие угодья, отведенные им в постоянное пользование. Манифест распространял на крестьян и дворовых права свободного человека. Им разрешалось вступать в брак, вести иски и тяжбы, быть свидетелями и поручителями, переходить в иные сословия и общества, служить на военной и гражданской службе, входить в договора, торговать и развивать ремесла, приобретать в собственность движимое и недвижимое имущество, направлять детей в учебные заведения и т. д. Крестьянам было разрешено образовывать сельские общества, входить в состав сходов, избирать старосту, сборщиков податей и других должностных лиц, Они получали право на усадебную оседлость и на часть полевых земель, угодий в количестве, определенном правительством.

Реформа ставила целью сделать крестьянина собственником как усадебной, так и полевой земли, принадлежавшей ранее помещику. Но до выкупа она предоставлялась только в пользование. Помещик получал как бы арендную плату за пользование землей, лишившись права распоряжаться ею по своему усмотрению. На каждый наибольший душевой надел устанавливалась издельная повинность (поденная работа) — максимум сорок дней для мужчин и тридцать дней для женщин в году. При меньшем наделе уменьшалось число рабочих дней на помещика. Крестьяне могли переходить на оброк, а после двух лет — только на него (девять рублей с души в год). Оброк за усадебную оседлость выкупался отдельно и обязательно. Оброчная подать исчислялась с дохода с земли в размере от 1/3 до ‘/4 его и при освобождении крестьян сохранялась как платеж  за пользование землею: в среднем на одну десятину—56   копеек  со   сроком   на  20  лет.

Немедленному выкупу подлежала только усадебная земля. Четверть надела давалась без всякого выкупа. В 1862—1863 годах приступили к выкупу 16,7 процента крестьян, в 1870 году — 3,9, в 1877 году — 1,7, На 1 января 1878 года число крестьян, сделавшихся собственниками без содействия правительства, составило 640 тысяч. Это были в основном «четвертные наделы», и они попали в экономическую зависимость от своих бывших владельцев. К 1 января 1881 года во временнообязанном состоянии находилось 3 миллиона душ. Александр III приказал им выкупаться без согласия помещиков. Тогда приступили к выкупу 81 процент бывших помещичьих крестьян. С того же года были снижены выкупные платежи на один рубль с душевого надела. В 39 губерниях они были понижены на десять миллионов рублей в год. С 1882 года закон позволял вносить за участок не всю причитающуюся сумму, а только часть.

Если бы не было приказано в 1881 году приступить к обязательному выкупу, то последний крестьянин, по закону, развязался бы с крепостным правом в 1932 году, На совершение реформы потребовался бы 71 год. Но как увидим далее, именно в этот год наступило небывалое еще в России новое крепостное право! Как все знаменательно в истории!

По закону 1881 года, к бывшим помещичьим крестьянам поступило 33 миллиона десятин, в среднем по четыре десятины на душевой надел. Государство выдало ссуду на эту землю более 900 миллионов рублей. Земля обошлась в среднем за десятину около 27 рублей, а ежегодные платежи за выкупную десятину в среднем составили около 1 рубля 34 копеек. Эти платежи помещичьих крестьян превышали оброчную подать и составляли около 70 процентов всех платежей. С 1 января 1886 года была отменена подушная подать со всех помещичьих крестьян. Так закончилось полуторавековое истомленье многих крестьян подушной податью, окончательно их погрузившей в крепость и глухую брань за несправедливую крестьянскую долю, уготованную Петром I .

А что в это время происходило в другой части крестьянского мира на государственных, землях; 5 марта 1861   года министру  государственных  имуществ  было приказано  составить  проект  применения  главных  начал Положения  9 февраля  1861   года     к     государственным     крестьянам    для «вещщего  обеспечения  их  быта».  И  18  января 1866 года Александр II  утвердил проект   об   административном   устройстве   этих крестьян,  которые передавались  в ведение «общих     губернских   и   уездных,   а   также местных  по   крестьянским  делам  учреждениям».    Главный  комитет по  крестьянским делам   высказался   за   то,   что   земля,   составляя  собственность   казны,   должна  предоставляться   правительством  в   надел   крестьянским     обществам     без     ограничения времени   и   срока   и   что   «Должно   указать путь   для   перехода     госкрестьян   Б   полных собственников земель, состоявших в их владении».   Положение   1866   года   закрепляло за   ними    «владенной записью»   надельные земли,   а  также  те земли,  которые  состояли  в  их  пользовании  за  оброчную  подать. От 4   до  6  десятин   и   более   получили   67 процентов     крестьян,     3—4   десятины — 24 процента и 2—3 десятины и менее — 9 процентов.  Однако  путь  перехода  госкрестьян в полных  собственников земель   реформами  60-х  годов   не  был  определен.  Госкрестьяне могли  распоряжаться  данной   им во владение землею, то есть были как бы ее собственниками,   но  в   законодательных  актах указывалось, что за ними признавалось только   право  пользования  землею.  Нужно было     единовременно     вносить   за   выкуп 100 рублей, а остальная сумма  погашалась в  течение  15—20  лет.   Считалось,   что умеренная   оброчная   подать   делала   ненужной выкуп   земель.   Платежи   составляли   от   37 копеек   за   десятину  (Самарская   губерния) до   1   рубля   15  копеек  (Московская   губерния),   а   в   среднем   75   копеек     на     душу. С   1   января   1887   года  с  госкрестьян  была снята также и подушная подать, но увеличена   на  45  процентов   оброчная.   По  закону    1886    года,    оброчная   подать    должна была   выкупаться   за   44   года,   то   есть   до 1930 года.  Тоже  знаменательный  год в  нашей  будущей   крестьянской   истории!

По тем же реформам удельные крестьяне получали землю в собственность при условии обязательного выкупа. Оброк оставался прежним и был обращен в выкупные платежи, которые они должны были платить 49 лет. Усадебная оседлость выкупалась по той же цене, что и помещичья земля. Выкуп полевых угодий производился с рассрочкой, по договорам с удельным ведомством. В среднем на душу удельные крестьяне получали 4,8 десятины.

В пореформенной России устанавливался определенный порядок землевладения и землепользования, Все земли делились на крестьянские, государственные, удельные, церковные и городские. Значительная часть земель оставалась в казне, а из остальных более половины принадлежало крестьянам и лишь менее четвертой части всех земель находилось в частной собственности. Крестьянскими землями владели 12 миллионов дворов, каждый из которых имел в среднем 13,5 десятины земли. Из общего количества этих земель (за исключением казачьих, земель колонистов) около 78 миллионов   десятин   (4/о)   находилось   в   общинном владении и около 22 миллионов (7а) в подворном. Каждый двор имел 3—4 души мужского пола. Средняя величина наделов, в зависимости от стоимости земли и ее плодородия, составляла от 2 до 14 десятин на душу или от 6 до 50 десятин на двор. Более 71 миллиона десятин частновладельческих земель принадлежало 114 тысячам дворян, 9 миллионов десятин — 58 тысячам купцов и около 4,5 миллиона десятин— 273 тысячам крестьян. В среднем на 1 владение дворян приходилось 602 десятины, а крестьян—17 десятин. Вся частновладельческая земля распределялась неравномерно: были губернии, где ее почти не существовало, в других — она господствовала. Россия была страной двух типов сельских хозяйств — мелких крестьянских и крупных владельческих.

Пахотные земли только в 50 губерниях европейской России занимали 119 миллионов десятин, из них под. паром было около 26 миллионов десятин, сеяными травами — 6, залежами — 17, рожью — 25, пшеницей— 11, ОВСОМ — 13,5, ячменем — 5 и остальными культурами — около 51 миллиона десятин. Первое место в засеваемой площади, как видим, принадлежало ржи (37 процентов), второе — овсу (20 процентов), третье — пшенице (16 процентов) и четвертое— ячменю (более 7 процентов).

В черноземной полосе на юге и юго-востоке преобладала залежная система земледелия, а во всей северной половина нечерноземной полосы — также залежная, только -называемая ляденой. Но рядом с этой системой земледелия как в нечерноземных, так и в степных местностях стало шириться трехполье: пар, озимь и ярь. В северной части черноземной полосы такая системе, благодаря естественному плодородию почв, долго выдерживала отсутствие всякого удобрения, и потому здесь в полевые угодья было обращено до 70— 80 процентов всех земель. Но в нечерноземных областях трехполье стало сопровождаться удобрением пара (под озимое поле), На крестьянских частновладельческих землях пошло возделывание корнеплодов и свекловицы за счет ярового поля, то есть ПОЯВИЛОСЬ четырехполье, а в более крупных имениях, кроме того, травосеяние, ведущее к многополью.

Обновленное после реформ сельское хозяйство России круто шло в Гору. Ежегодные урожаи зерновых уже составляли более 2 миллиардов пудов, из которых более 20 процентов направлялось за границу. Россия стала крупным поставщиком хлеба и других жизненных припасов в Европу. Она имела 26 миллионов голов лошадей и занимала по ним первое место в мире, 33 миллиона голов рогатого Скота, 64 миллиона голов овец и 11 миллионов голов свиней. Годовое потребление мяса достигало 175 миллионов пудов. Половина всего льна вырастала на ее полях. Сахарная свекла занимала 300 тысяч десятин. В водоемах вылавливалось более 70 миллионов пудов рыбы,

В европейской России после освобождения госкрестьян у казны почти не оставалось удобных для обработки земель, Леса русского Севера и Сибири составляли ее богатство и  постепенно вовлекались  в  экономное освоение. Министерство финансов превратилось в подлинное министерство народного хозяйства.

Однако все, кто хорошо знал сельский мир, видели, что крестьян освободили, а деревня продолжала падать. Подавляющая часть земель находилась в общинном владении. И с каждым днем крестьянское дело здесь не поправлялось, а разлаживалось, А как тому было не быть: сегодня вложил в землю труд и талант, а завтра они достанутся лодырю или пьянице, которые появились в общине. Одна только и тяга: как еще раздобыться землицей, а не улучшать ее. И нельзя было не видеть также и того, как из общины тянуло трудовой бессмыслицей, как поля уравненные становились полями разоренными. Общинные земли давали по 35 пудов хлеба, а не по 80 или 100, как во владельческих хозяйствах. Да к тому же, как показывала практика, двор, владевший менее чем 6 десятинами, не мог вести нормальное продуктивное хозяйство и защищать землю от природных невзгод, кормить не только свою семью, но и возрастающий народ. А такие хозяйства составляли 15— 20 процентов от всех крестьянских хозяйств, и многие из них стали разоряться.

Все говорило, что реформы 60—70-х годов не полностью разрешили крестьянский вопрос и главный из них— земельный. Землевладение оставалось запутанным, нечетким, ограниченным и, главное, слабо поддерживало нравственно-духовные основы жизни народа. Нравственная ответственность за землю ни на подворных владениях, ни тем более на общинных, которые занимали около 80 процентов всех крестьянских земель, а условиях их постоянного передела была невысока. А потому сельское хозяйство, созидаемое знанием земли и талантом его ведения, не поддерживалось даже на минимальном уровне. Плодородие возделываемых земель не только не возрастало, но и падало, особенно в южных лесостепных и степных губерниях. В черноземной полосе стала расширяться залежная система земледелия, а в нечерноземной— ляденая. Более 70—80 процентов всей обрабатываемой земли по северной окраине черноземной полосы было обращено в трехполье, которое за три десятка лет истощило плодородие почв, Только незначительные площади черноземных земель, входивших в частновладельческие хозяйства, удобрялись под озимью. В таких же хозяйствах нечерноземной полосы вводили четырехполье — оборот корнеплодов и травосеяние, а также  удобряли  одно  из   полей — озимое,

И начало сказываться нерачительное отношение к земле. Природные бедствия в  XIX веке стали частыми гостями в наших лесостепях и степях: сорок неурожайных лет пережил наш народ в этот век. Особенно эти бедствия стали наступать в его второй половине: они повторялись через каждые 10—12 лет. Жестокие пыльные бури разразились в 1876, 1885 и 1886 годах и опять «мгла тяготела небо» подолгу. А страшные засухи, суховеи, пыльные бури и следовавшие за ними неурожаи, полуголодные и голодные 1890—1893 годы надолго   оставалась   в   памяти   народа.   А  гигантский пыльный смерч 1896 года прошел от Сибири до Украины, уничтожая на своем пути посевы.

В. В. Докучаев и его соратники пытались поправить положение в степях, восстановить их плодоносную силу, уменьшить природные невзгоды с помощью внедрения в земледелие мер, разработанных тогдашней наукой, но заложили лишь почин в этом . направлении, создав три опытных участка в степях. В ширь же степей докучаевское дело пошло слабо и без размаха, как того требовало их состояние. Более того, его автор подвергся со стороны некоторых влиятельных научных и сельскохозяйственных кругов неблагожелательной критике и даже травле. Вспомним статьи Костычева в адрес Докучаева! И В. В. Докучаев ушел из жизни в расцвете сил в возрасте 57 лет, не завершив задуманных дел.

Да и что сделала бы докучаевская система восстановления природы степей и лесостепей, будь даже она выполнена на 100 процентов, если тот нравственный недуг во взаимоотношениях земледельца и земли сводил все усилия ученых, агрономов, сельскохозяйственных практиков на нет. По реформам, хотя и отошло к крестьянам более половины всех удобных земель, но эта мера, подорвав частновладельческие хозяйства, мало улучшала землепользование и тем самым земледелие. Господствовавшее общинное землевладение, препятствуя обезземеливанию слабых крестьянских дворов, в то же время тормозило развитие сильных дворов. Равнение по худшему стало правилом. Продолжалась распродажа дворянами своих земель. В течение 30 лет свыше четверти оставшихся им земель было продано. После неурожаев 90-х годов государство приостановило вывоз хлеба за границу и отсрочило валютную реформу. Пострадавшим от неурожаев оказывалась большая помощь из резервов государства и . частными пожертвованиями, и народ как-то уберегся от смертельных голодовок. На преодоление народной беды 1891 — 1892 годов правительство России ассигновало полмиллиарда рублей и предоставило крестьянам пострадавших губерний льготы по уплате налогов. От частной благотворительности на эти же цели  было  собрано . 15  миллионов   рублей.

Нельзя было сохранять общину в том же виде после неурожаев и голодовок тех лет, но ведь не только сохраняли, но и «укрепляли», стесняя робкие права деревенских сходов властью дворянских начальников и штрафами. За что же так не доверяли  крестьянам государственные деятели? Положиться бы на крестьян, ан нет, не тут-то было! В 1893 году издается закон, укреплявший общину. Если раньше крестьянин, погасившей свой долг за землю, мог свободно выйти из .общины, то по последнему закону для этого. нужно было согласие ее двух третей. Переход земли в собственность домохозяев приостановился. Усилилось давление общины в землепользовании и земледелии, ширились чересполосицы и переделы на общинных землях, рост урожайности остановился.   И   опять     нагрянули    природные невзгоды и — неурожаи; они повторились в 1897  и  1898  годах.

Но если не хватало духу подняться на реорганизацию общины, то почему бы не прийти на помощь тем, кто имел волю и предприимчивость, обзавестись сибирскими землями? И тут была вековая затыка: Сибирью пугали, Сибирью грозили и держали ее на случаи ссыльнопереселенных и на неведомое далекое будущее! С 1894 по 1901 год Переселенческое управление переселило в Сибирь только 1200 тысяч крестьян. В 1899 году вышло Положение о землеустройстве крестьян и инородцев, поселившихся в Алтайском округе. К этому времени и относилось возникновение многих сел и деревень на далеком Алтае, в том числе и села Елиново, о котором речь шла ранее («НС», 1989, № 9). Да почему надо было делать это только для Алтайского округа, а не для всей сибирской земли, годной для сельского хозяйства? Потому-то сельское хозяйство слабо прирастало Сибирью! И здесь, в европейской России, продолжалась скупка помещичьих земель, и многие из дворянских поместий разорились. Видя это, правительство в том же 1899 году издало закон, по которому дворяне получали право на два поколения объявлять свое имение неделимым и неотчуждаемым с завещанием его любому из сыновей, В 1901 году опять случился неурожай, охвативший 42 губернии.

К началу XX века четыре пятых населения России занималось сельским хозяйством. Но это хозяйство было неустойчивым, хрупким по отношению к природным невзгодам, поражено каким-то внутренним недугом, который был вызван возраставшим ознобом крестьянства. Раздавались голоса и о том, что на крестьянский мир надвигаются беды, якобы связанные с существующими земельными порядками, корень которых будто бы в дворянском землевладении, в самом дворянстве, отбирающем у крестьян весь урожай. Но это были голоса, стремившиеся усилить замятню народную, через которую легко было посеять рознь и смуту в стране. Они ложились на чувствительную  почву.

В 50 губерниях России, где проживало три четверти населения, было огромное преобладание крестьянского землевладения и землепользования. Формально, по бумагам, крестьяне, владели 40 процентами всей площади, а в действительности доля крестьянских земельных владений была выше, так как казне принадлежали леса и неудобные земли, и если их не учитывать, то у нее оставалось всего несколько миллионов десятин удобной земли. Удельные же земли составляли заметную величину только в Симбирской губернии. 40 лет неуклонно продолжался переход земель от дворян к крестьянам и лицам других сословий. Земельный фонд крестьян столь же неуклонно возрастал.  Вот факты,  подтверждающие это.

К началу XX века крестьянам принадлежало около 160 миллионов десятин земли, более чем на три четверти удобных, а дворяне имели 52 миллиона десятин,   из   которых   около    половины    лесных и неудобных. Всем другим владениям принадлежало около 30 миллионов десятин преимущественно удобной земли горцам, иностранцам, городам, акционерным обществам и т. д.) В 22 губерниях черноземной полосы более по всей земли принадлежало крестьянам, местами до 80 процентов. Да и казённые и удельные удобные земли, а также значительная часть частновладельческих земель находилась в аренде крестьян. Так что крестьянский мир заполнял почти все удобные земли России, которая стала страной мелких хозяйств. Большие имения были островами в крестьянском мере. Только в Польше и Прибалтике (в Минской губернии) дворянское землевладение преобладало над крестьянским. Государственная власть законодательными актами оберегала крестьянское землевладение. Земли, переходящее в руки общин, становились их неотчуждаемой собственностью, и крестьянские владения росли от года к году. Тому способствовал и крестьянский банк, целью которого была скупка земель  частных владельцев для перепродажи крестьянам на льготных условиях платежа. Подобного преобладания мелких крестьянских хозяйств над крупными не было ни в Англии, ни в Германии, ни даже  в  послереволюционной  Франции.

Однако именно крестьянское землевладение было в хозяйственном отношении наименее производительным. Средняя урожайность на частновладельческих землях была выше на 30—40 процентов, чем на крестьянских, а в отдельных имениях — даже на 50 процентов. А в памятный бедственной засухой 1891 год эта разница в урожае составляла 86 процентов. Большинство крестьянских хозяйств не имело хлеба для продажи, и потому прокормление городов, фабрик и даже крестьянства тех губерний, где своего хлеба не хватало, зависело преимущественно от частновладельческих хозяйств. Именно они давали избыток хлеба для заграницы, который являлся главной статьей русского торгового баланса. Из того же избытка кормились крестьянские хозяйства страдавших от неурожая губерний. А бедствовали от них как раз те местности, где был наибольший процент крестьянского землевладения: Казанская, Самарская, Уфимская, Воронежская, Пензенская, Тамбовская, Рязанская губернии, имеющие плодороднейшие земли. Именно они переживали    сельскохозяйственный    кризис.

Крестьяне усматривали причину этого кризиса в малоземелье или в переобременении налогами. Но земельный налог составлял ничтожную величину. Единственным серьезным прямым налогом, лежавшим на крестьянстве, был выкупной платеж за землю, полученную при освобождении. За 1894—1903 годы он составил в среднем 92—93 миллиона рублей в год при общем госбюджете от 1145 миллионов в 1894-м до 2032 миллионов рублей в 1903 году. Потому основная причина сельскохозяйственного неустройства тогда была в условиях землевладения и землепользования. Крестьянские земли в основном   принадлежали   общинам,   где владение землею было не единоличным, а коллективным. Земля принадлежала «миру», который не только мог перераспределять ее между своими членами, но и устанавливать правила и порядок ее обработки. Община господствовала во всей центральной, северной, восточной и южной России и на Северном Кавказе. Лишь в Западном крае преобладала крестьянская частная собственность на землю в виде подворного владения. Да к востоку от Днепра подворное владение преобладало только в Полтавской губернии и в части Черниговской и Курской губерний. Ни одна из западных губерний с подворным владением не знала тех голодных лет от неурожаев, которые становились периодическими бедствиями в центральной и восточной России, хотя площади наделов и процент крестьянского владения в западных губерниях были намного меньше, чем в остальных областях государства.

Дело доходило до того, что общинные надельные земли делились, как правило, на 30, 40—54 и даже 170 делянок на каждый двор. Каждая десятина такой земли подразделялась на 40—50 участков по 48—60 квадратных саженей. А те полоски были по 2—3 аршина и менее, . между которыми еще пролегали меженники. Даже при ширине каждой полоски в одну сажень эта десятина умещала 27,5 полоски. Тогда производительная площадь занимала 2227 квадратных саженей, а меженная —173. На 1000 десятин под меженниками было занято 7,2 процента, то есть 72 десятины. А ежели раскинули бы на всю общинную землю по России, то получили бы многие миллионы десятин лежащих «в  пусте»  земель.

К началу XX века община нарушала правильное и необходимое для хозяйства соотношение между собой разных угодий, позволяла распашку лугов и выгонов… Так было не только в России. Поэтому Пруссия уничтожила общину в 1821 году, Саксония — в 1861, Дания — в 1769, Швеция—в 1749, а Шотландия — еще в конце XVII века. Даже Французская революция не посмела восстановить общину, которая была ликвидирована задолго до нее. И до уничтожения общин в тех странах они везде удерживали народ в нищете, благодаря ничтожной производительности земли и периодическим неурожаям и голодовкам.

Все говорило за то, что власть общины заменила собой власть помещика, а на казенных землях — власть чиновника. Причем нередко эта новая власть была более тиранической и невыносимой, чем помещичья. Видно было, что ее отстаивали некоторые круги в государстве не столько по экономическим, сколько по политическим и социальным соображениям. Даже находились политиканы, которые считали ее особым русским способом разрешения социальных вопросов, указывая на то, что благодаря общине в русской деревне не было безземельного пролетариата. Каждый крестьянин был совладельцем надельной земли. Моралисты-философы утверждали, что общиной хранилась нравственности народа. До определенного момента — да. Но там, где было подворное владение землею и особенно частное хуторское, как в западных губерниях, как раз нравственность возрастала: потравы, воровство и пьянство прекращались, взаимопомощь входила в долг, а уважение к чужой собственности становилось священным.

Не будем судить о значении общины в далеком историческом прошлом — это предмет особых исследований, но то, что она представляла к началу XX века, было очевидным.

В российских общинах всюду происходило то, что вело к деградации сельского хозяйства. Они, спасая кое-как слабых, тормозили деятельность крепких крестьян, обладавших умением, знанием и радением вести крестьянское дело. Способствуя уравнению, они препятствовали повышению общего благосостояния деревни.

Этот застой превращался в упадок; При возраставшей конкуренции заморского хлеба он не только разбивал сам крестьянский общинный мир, но и отражался пагубным образом на частновладельческих хозяйствах. В этих условиях росла задолженность землевладельцев дворянскому банку,’ которая в начале века превышала 1 миллиард рублей. А упадок крупного землевладения еще более понижал общий хозяйственный уровень деревни. Он лишал землевладельцев возможности подавать пример внедрением более современных форм хозяйства, истощал резервы хлеба, из которых в неурожайные годы могли получать пропитание крестьяне, пострадавшие от неурожаев. Но и это еще не все! В общинах семья, увеличивая своих едоков, могла рассчитывать на прирезку земли за счет других менее многочисленных семей. Общины коллективно отвечали за уплату налогов благодаря круговой поруке.

Потому они неохотно отпускали своих членов на сторону, ибо каждый уход увеличивал налоговое бремя для оставшихся в них.   Так возникло  новое общинное крепостное право. Но, отличие этого крепостного права от старого —- помещичьего — заключалось в том, что это новое крепостничество превращало крестьянина — собственника на землю в условного и временного пользователя участком и тем подрывало в нем и трудовой интерес, и волю к качественному и интенсивному ведению хозяйства, в котором он уподоблялся худому арендатору, выпахивавшему землю и превращавшемуся в хищнического дельца. И такое крепостное право нависло над целой страной. Оно убивало «доверие» собственника и к земле, и к людям и тем угрожало всему народу. Огромная масса крестьянских семей была поставлена в положение омертвевших хозяйственных ячеек, которые с годами утрачивали хозяйственно-творческую волю. Потому и росло количество хозяйственно беспочвенных, бессильных, бесперспективных людей. Они, как национально-хозяйственная рана, становились  опасными дл.я  народа.

Налицо был хозяйственно-творческий слом крестьянства, который проистекая из нравственно-духовной болезни народа: большая  часть его — крестьянство — по-прежнему жила и работала на земле-чужбине и не несла за нее никакой нравственной ответственности. Такое неустройство в крестьянском мире, вся эта замятня и неправда на земле, формально считавшейся переданной крестьянам, неизбежно вели к смуте. Многие государственные, общественные и духовные деятели, ученые, философы, практики сельскохозяйственного и промышленного дела, сами крестьяне встали в ряды спасения Отечества.

НАСТУПЛЕНИЕ НА ЗАМЯТНЮ

ПОШЕЛ новый, XX век. Правительство пыталось не допустить надвигавшейся беды. По почину Правительства и при его поддержке в — короткий срок был проведен целый ряд реформ по крестьянскому вопросу. В 1901 году вступил в силу закон, разрешавший частным лицам покупать (а дворянам  и арендовать) на льготных условиях казенные земли в Сибири. В 1902 году было создано «Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» под председательством министра финансов графа Витте и при ближайшем участии Д. С. Сипягина и министра земледелия А. С. Ермолова. Не находя ответа о нуждах деревни ни в традиционном общинном хозяйствовании, ни в теориях, господствовавших в обществе, правительство обратилось по самому сложному вопросу русской жизни за советом к соотечественникам — земельным практикам, ко всему сельскому народу. На местах, в уездах и губерниях, было создано 600 комитетов по рассмотрению этого вопроса. В самый разгар работы этих столь нужных государству комитетов 2 апреля 1902 года был сражен пулей эсера Балмашева, явившегося в Мариинский дворец, крупный государственный деятель Д. С. Сипягин, много сделавший для плодотворной их работы. Это убийство сыграло роковую роль в российской жизни: оно создало пропасть между государственной властью и оппозиционным обществом, которое пыталось препятствовать любому совершенствованию строя России, в том числе крестьянского. Д. С. Сипягин стоял на пути этой оппозиции, и она его убрала, не гнушаясь   вероломством   и   подлостью.

Но комитеты продолжали работать. В 49 губерниях из 184 комитетов против общины высказалось 125! Примечательно, что только один комитет — Сарапульский с Воткинским заводом высказался за дальнейшей развитие общины в коллективное хозяйство с артельной обработкой земли. Но даже те комитеты, которые выступали за общину, предложили ликвидировать затруднения, связанные с переделом земли, путем закрепления земли за теми хозяйствами,  которые хорошо ее  обрабатывают.

Манифестом от 26 февраля 1903 года давалось облегчение крестьянам на выход из общины. 12 марта 1903 года была отменена круговая порука, затянувшаяся в крестьянстве,   как     проказа,     столетия     тому назад. Другим манифестом, от 3 ноября 1905 года, были полностью отменены выкупные платежи — единственный крестьянский прямой налог, лежавший на деревне. Как видим, государство вело неукоснительную реформацию сельского хозяйства согласно предложениям самого крестьянства. Однако чем больше правительство делало шагов в сторону коренного улучшения крестьянского бытия, телм сильнее завывали носители замятни — разношерстные заминщики. В 1906 году некоторые из них, сосредоточившись в Думе, повели яростную атаку на эту деятельность правительства.

Все левые партии— принципиальные сторонники крупных хозяйств — и в Думе, и в народе пропагандировали раздачу помещичьих земель и сохранение власти общины над отдельным крестьянином. Однако к чему вела эта пропаганда? Даже при отчуждении всех помещичьих земель получилась бы прибавка в земле около 1 десятины на душу! Эта десятина никак не решала земельного вопроса, но использовалась этими партиями как жупел для разжигания народной розни и смуты. Кадеты, например, выдвинули проект принудительного отчуждения арендных земель, а по мере земельной нужды — и остальных частновладельческих земель. Основное требование Думы тех лет: «От принудительного отчуждения частновладельческих земель  не отступать!»

Война и революционные события затормозили преобразование сельского хозяйства на путях, предложенных местными комитетами в 1899—1904 годах. Но результаты их работы не остались бесследными: они постепенно претворялись в жизнь и давали обширный материал для законодательной деятельности. Основной вывод комитетов: первостепенной причиной застоя или упадка сельского хозяйства являлись угнетение личности крестьянина и отрицание собственности на землю. И отстранением этой причины так же решительно занялось правительство, которое к тому времени возглавил П. А. Столыпин. Речь о его исторической деятельности пойдет ниже.  Здесь  же  напомним’ вот  о  чем.

Для создания земельного фонда в несколько миллионов десятин указом от 12 августа 1906 года Переселенческому управлению передавались удельные земли, принадлежавшие императорской фамилии со времен Павла I. Спустя две недели следующим указом вводился порядок продажи этих земель, годных для обработки. Особым указом определялся порядок использования   кабинетных   земель    на   Алтае для удовлетворения земельной нужды. Крестьянский мир этого района Сибири проснулся, пошел со степей в горные долины и их верховья, основывая села и деревни, которые росли как на опаре. Из удельных земель, составлявших 41 миллион десятин, было передано крестьянам-старожилам и переселенцам около 25 миллионов.

Указом от 9 ноября 1906 года отменялся закон 1893 года о неприкосновенности общины и разрешалось раскрепощение крестьянина от общинной зависимости. Что это означало? Прежде всего, указ уравнивал крестьянина во всех правах с прочими сословиями и признавал распавшимися все те общины, где в течение 24 лет не было переделов.. Надельная земля таких общин автоматически превращалась в частную крестьянскую собственность. Таким путем более 193 тысяч семей получили в личное владение 1855 тысяч десятин земли. Эти крестьяне, как и другие общинники, были освобождены от выкупных платежей, составлявших 4 золотых рубля с каждого двора  в  год.

Крестьяне приобрели право свободного выхода из общины с укреплением из мирского надела в собственность земель, которыми они владели. Для устранения чересполосицы устанавливалось, что каждый крестьянин при общем переделе мог требовать объединения своей земли в единый участок (отруб), а при согласии двух третей общины — и не дожидаясь передела. Утверждалось право домохозяина единолично распоряжаться земельным участком в отличие от принципа семейной коллективной собственности, то есть устанавливалась личная крестьянская собственность на землю, а не семейная.

Указом предусматривался и порядок земленаделения и землевладения. Крестьянам предоставлялись свободные казенные земли в европейской России и разрешалось откупать участки у помещиков с помощью ссуд, предоставляемых Крестьянским банком. Эти ссуды с незначительными процентами должны были возмещаться обычно в течение 55,5 года, а уплату части процентов брало на себя государство. Фактически все налогоплательщики государства должны были помогать крестьянам в приобретении нужной им земли. Но и это еще не все: одновременно в целях защиты зарождающейся крестьянской собственности указ вносил и известные ограничения. Так, надельная земля не могла быть продана лицу другого сословия, она не могла быть заложена иначе, чем в Крестьянский банк, она не могла быть продана за личные долги, она не могла быть завещана иначе, чем по существовавшим тогда правилам. Указ, делая ставку на зажиточного крестьянина, не разрешал концентрацию более шести наделов в одних руках. Уже в начальную пору осуществления реформ обычный размер участка, типичный для такого крестьянина, составлял примерно 14—15 десятин, и только в районах с менее богатыми землями он мог превышать 20 десятин. Так завершилось осуществление пожеланий местных комитетов о нуждах сельского хозяйства России.

Текст исторического указа от 9 ноября 1906 года был разработан знатоками сельского хозяйства и крестьянства А. В. Кривошеиным, В. И. Гурко, А. И. Лыкошиным и А. Д. Риттихом под руководством выдающегося         государственного деятеля П. А. Столыпина, который и взял на себя всю ответственность за его проведение в жизнь.

П. А. Столыпин, как и многие россияне, вспомним Киреевских, Аксаковых, Самарина, Хомякова, Кошелева, терзался соблазном общины. Не покидала его мысль, что, может быть, в общинном согласии воли личности с «миром», во взаимной помочи и погашении личных страстей и предприимчивости, в постоянной опеке общины над крестьянином, в примате коллективности общины над эгоистической частностью индивидуума сокрывается вечная истина, высочайший небесный смысл жизни человека, то, что выше самой истории. Одолевали сомнения, что, может быть, через общину и пролегает в земной жизни вера народа, которая выше этой жизни, что она и есть тот инструмент, выработанный веками, который ведет народ к нравственно-духовному совершенствованию? Но приходили на ум все тяжкие горести общинной жизни, все разногласия крестьян, вся немогота крестьянского мира, и через них грезились все грядущие смуты, которые, по сути, никогда в зародыше не оставляли крестьян и которые было кому разжигать и теперь.

Петр Аркадьевич родился 2 апреля 1862 года и был сыном известного генерала Аркадия Дмитриевича Столыпина, отличившегося во время русско-турецкой войны. Он разумом понял, что не подняться на ноги крестьянину, а значит, и России, пока они находятся в тисках круговой поруки общины, уравниловки, чересполосицы, передела земли. Понимал Петр Аркадьевич, что община яростно поддерживалась как раз теми, кто не желал благоденствия горячо любимой России. А беспристрастное вникание в ее историю показывало, что не от хорошей жизни погрузился народ в ту общину. Земельное же уравнение, сселение крестьян с земли и сгон их в общину, как в лагерь, произошли по-настоящему только в XVII веке, а до того, где топор с сохой погуляли, земля была даровая, твоя, собственная, неотчуждаемая, которую и стали раздаривать вольготно и без совести в основном с середины того же века. А с Петра I, с его подушной подати, повелось уравнивать земли, передаривать их и вести их передел для взыскания этой подати. И то только на Великороссию свалилось — побаивались окраин да спешили их задобрить, не вгоняя туда эти драконовские насилия над крестьянами, не допуская их сгона в общины — коммуналки. Потому не «народный дух» создал общину, а государственная бюрократия, поддержанная землевладельцами, а позже лукавыми «защитниками народа», для которых она была готовым элементом будущей русской деревни. От нее был один шаг до обработки земли и пользования продуктами сообща, то есть прямая дорога в коммуну. Работая в  1902—1903 годах гродненским

и ковенским губернатором (там земля по большей части находилась в подворном владении), Петр Аркадьевич познал все преимущества этого владения. В 1904 году в докладе правительству из Саратова П. А. Столыпин писал: «Жажда земли, аграрные беспорядки сами по себе указывают на те меры, которые могут вывести крестьянское население из настоящего ненормального положения. Единственным противовесом общинному началу является единоличная собственность… Если бы дать возможность трудолюбивому землеробу получить сначала временно в виде искуса, а затем закрепить за ним отдельный земельный участок, вырезанный из государственных земель или из земельного фонда Крестьянского банка, то наряду с общиной, где она жизненна, появился бы самостоятельный зажиточный поселянин, устойчивый представитель земли. Такой тип уже зародился  в  западных губерниях».

В 1905 году в Саратове в доме Столыпиных был убит генерал-адъютант Сахаров, присланный подавлять мятежи. Был бы рядом Петр Аркадьевич — и ему бы несдобровать! Летом того же года в Столыпина стреляли в одной из деревень губернии, а один погромщик попал в его больную правую руку булыжником, когда тот защищал от расправы группу земских врачей. А потом было покушение на театральной площади: бомба упала к его ногам и убила нескольких человек, но губернатор остался чудом жив. Еще раз револьвер был наведен в упор и тоже перед толпою, «Стреляй», — сказал Столыпин. И террорист бросил револьвер. Угрожали: отравим двухлетнего сына — единственного после пяти дочерей. Но Столыпин ездил без оружия по губернии, и именно туда, где шла необъявленная революционная война, подогреваемая левыми. И то было следствием неустройства крестьянской жизни: невозможности подлинного владения землею, которую только и любил крестьянин и которая только и врачевала его нравственно-духовные раны. Причина всему — видел Петр Аркадьевич — общинное   землевладение.

В апреле 1905 года П. А. Столыпин был назначен министром внутренних дел. Два его предшественника на этом посту были убиты. По просьбе государя 3 июля 1906 года Петр Аркадьевич возглавил правительство. Преследователи не оставляли его в покое и здесь, в С.-Петербурге, все время охотились за ним. Как писал его сын — Аркадий Петрович, да и сообщали многие свидетели того времени, новый глава правительства настоял на том, чтобы его субботние приемные дни были доступны для всех. Ни предъявления письменного приглашения, ни даже какого-либо удостоверения личности от приходивших на прием не требовалось. Таким путем и проникли в подъезд террористы, переодетые в жандармскую форму. Они взорвали его дачу на Аптекарском остроге. Тяжелые ранения получили 32 человека, а 27 человек были убиты. Единственный сын Аркадий — 3-х лет и старшая дочь Наташа— 14 лет, были выкинуты взрывом на набережную и также получили ранения. Сам  же   Петр   Аркадьевич     чудом   уцелел.

А затем за один год были пресечены покушения на него групп Добржинского, Строгальщикова, Фейги Элькиной, Лейбы Либермана, «летучих отрядов» Розы Рабинович, Леи Лапиной и Трауберга. Террористы пытались убить Столыпина во что бы то ни стало. Крестьянский мир, а значит, и Россия висели на волоске, ибо от его веры, таланта и воли зависела их судьба.

Главный устой России был завязан здесь, в деревне, и его надо было укрепить, несмотря на то, что продолжали гореть поместья, взрывались бомбы, убивались честные служители государства, бунтовали воинские части и крестьяне. Как никто, он понимал, что лечить страну надо с решения крестьянского вопроса, что нужна и уступка казенных, удельных, кабинетных, заповедных земель, и понижение платежей по ссудам, и увеличение кредита,— все это надо делать, но главное — свободный выход из общины. «Чувство личной собственности такое же естественное влечение, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека»,— неустанно говорил П. А. Столыпин. Он считал, что реформа 1861 года осуществила только первую часть задачи, вторая ее часть, опоздавшая на 45 лет,— освобождение крестьянина от общины. На осуществление этой главной части реформы потребуется 10—15 лет — и тогда никакие потрясения государству будут не страшны. Летом 1907 года опять готовилось покушение: в Петра Аркадьевича должен был стрелять из ложи Думы социалист-революционер с паспортом итальянского корреспондента. Оно не удалось, П. А. Столыпин знал, что погибнет от рук убийц, и потому завещал «похоронить его там, где он будет убит». Но в Думе, и в печати, и в народе продолжал звучать его голос.

1907 год — «Поднять нашу обнищавшую, нашу слабую, нашу истощенную землю. Земля — это залог нашей силы в будущем. Земля — это Россия»; «Пока крестьянин беден, пока он не обладает личной земельной собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он остается рабом, и никакой писаный закон не даст  ему  блага  гражданской  свободы».

1909 год — «Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России».

«Избранники народа» в Думе всеми мерами тормозили ход реформы. Два с половиной года Дума топила в словопрениях продвижение ее в крестьянство. Кадеты и правые грудью стояли в защиту общины. Думские деятели выдвинули идею закрепощения крестьянина в семье: отпала власть помещика, отпала власть общины, но пусть остается власть семьи, такая власть, когда на каждый имущественный шаг он должен был получать согласие сочленов семьи. Земельный закон окончательно был принят Думой большинством только в несколько голосов, да потом еще год потребовался, чтоб его утвердил Государственный совет. Так, в муках, трениях, колебаниях в грозной социальной буре появился закон 14 июня 1910 года, содержавший в себе и указ 9  ноября  1906 годе о выходе  из общины.

Но предстояло внутринадельное устройство крестьян, которым давалась в этом деле инициатива. Она проявлялась не повсюду. Потому закон «О землеустройстве» 29 мая 1911 года вносил в это дело определенный порядок и ясность. Он еще раз подтверждал право крестьянина требовать выделения для него цельного участка земли и расширял полномочия землеустроительных комиссий. Решения этих комиссий были обязательными в вопросах устранения чересполосицы и отграничения смежных владений. Комиссии выдавали документы на право владения землей, отведенной к одному месту.

Итак, указ от 9 ноября 1906 года, подтверждение этого указа Третьей думой в виде закона от 14 июня 1910 года и принятый той же Третьей думой закон «О землеустройстве» от 29 мая 1911 года — вот три этапа, три исторические вехи в становлении возрожденного и обновленного крестьянского строя России.

Законы эти имели полное право называться Столыпинскими. И вот что примечательно. С великой чуткостью в них была сохранена та сокровенная сущность крестьянской сообщины, без которой не окреп бы и личностный крестьянский мир. И не только сохранена, но и усилена! Той сущностью, во-первых, был «мир» прихода церковного, а во-вторых, самоуправляемый сельский сход, теперь решавший все свои необходимые, неотложные дела, помогавший крестьянину, его семье и хозяйству. Тут и кооперативная деятельность, и дорожное строительство, и страховое движение, и агрономическая, медицинская и ветеринарная помощь, и образование детворы, и благоустройство местности, и возведение храмов, да и мало ли чего, что надобно   было   именно   сообщине.

Петр Аркадьевич лично следил за ходом исполнения законов, связывался с земствами и губернаторами, не давал покоя министерству земледелия, от которого многое зависело. Была и еще одна важная часть реформы — это переселенческое дело. Петр Аркадьевич решительно взялся за переселение крестьян на свободные земли сибирского Отечества: ввел казенную отвозку ходоков, переселенческую госинформацию, предварительное землеустройство участков, помощь переезжавшим семьям с домашним скарбом и скотом, кредиты на постройку домов и усадеб, покупку машин. И потянулись, кто расторопнее и смелее, на восток, в год до миллиона крестьян, а к 1914 году — столько, сколько за 300 лет не бывало, — 4 миллиона крестьян. Уже к 1912 году им было отведено 31 миллион десятин земли. Могущество России Сибирью стало прирастать. И земли там получали в собственность, а не в пользование — по 50 десятин на семью.

С 19 августа по 19 сентября 1910 года П. А. Столыпин вместе с А. В. Кривошеиным объезжали Сибирь переселенческую и видели, что крестьяне были здесь свободны, обуты, одеты, накормлены, обрастали детворой, обзаводились постройками, полями, скотом, хозяйством и требовали создания дорог,  элеваторов,  школ и  церквей.   И   думали   путешественники,   наделенные государственными полномочиями, о тех мерах, чтоб и дальше шел и шел крестьянский  поход  за   Урал.  В  докладе  1910 года П. А. Столыпин писал:  «Нужно озаботиться обеспечением   сбыта   сибирскому   хлебу   и другим  продуктам    сибирского    хозяйства. С  этой  целью  желательно  провести  южно- сибирскую   магистраль   Уральск — Семипалатинск,  с  выходом  на   Ачинск   или  на Семипалатинск».   Предложение  было   поддержано,   и   проект     железной дороги был одобрен. Успели проложить в переселенческих районах более. 11 тысяч верст грунтовых дорог. Возрастали и правительственные   капиталовложения в переселенческое дело:   в   1906   году   они   достигли   4,5   миллиона     рублей,   в   1908     году—18,3,   а   в 1912   году — 26,3     миллиона     рублей.   Они шли и на постройку тысяч колодцев и многих  водохранилищ,   и    на    орошение,  и  на сооружение   школ,   больниц,   амбулаторий, ветеринарных    пунктов,  и  на    расширение складов,  в   которых  переселенцы  получали на  льготных    условиях    сельскохозяйственный инвентарь, удобрения и т. п., и на приобретение машин, и на многое другое. Соратник  Столыпина — А.   В.   Кривошеин стал поистине     «министром   азиатской   России».  Его сын — К. А. Кривошеин писал, вспоминая деятельность своего отца  на посту того «министра»:  «Было    организовано    416 врачебных и фельдшерских пунктов в районах     водворения,     на     которых     работало 130   врачей     и     684   фельдшера.   Было   до 135 700   амбулаторных     посещений   в   год… Была  создана  шкала  ссуд,  разделенная   на семь  категорий:  от нуля в  Западной Сибири до 400 рублей в Приамурье и в пограничных    с   Китаем    областях,   из   коих  200 рублей   безвозвратно…      Косвенной

помощи— дорогами,  больницами   и   школами — отдавалось     предпочтение     перед   индивидуальными ссудами».

Оказывая огромную поддержку переселенческому делу в Сибири, П. А. Столыпин неустанно твердил: «Продажу участков казенной земли переселенцам производить на льготных началах применительно к правилам Крестьянского банка… развитие частной собственности имеет и общее культурно-политическое значение: оно может дать приток сюда свежих сил, образованных и предприимчивых деятелей, без которых едва мыслимо правильно поставить и земское и городское хозяйство». Он также понимал, что не только Сибирь, но и Средняя Азия открывает широчайшие перспективы переселенческому делу. В очередном докладе в 1910 году он доказывал: «От широкого прилива в степь русских переселенцев выигрывают и переселенцы, и киргизы, и самая степь, и русская государственность». Прибавлялись нарезы земли переселенцам в тех краях. Если в 1906 году по Казахстану было нарезано 709 тысяч десятин земли, то в 1907 году —1461 тысяча, в 1910 году — 1788 тысяч десятин! 18 марта 1911 года был одобрен плен землеустроительных работ в Туркестане, Возможно, в поездке по Сибири созрели у Столыпина планы всестороннего созидания государства на срок до 1927—1932 годов.  В тех  планах намечалось  и  расширение дел уже созданного «Совета по делам местного хозяйства», и кредитование земств и городов, и расширение учебных заведений и передача их — высших — губернскому, средних — уездному, начальных — волостному земскому управлению. А еще: и новое министерство труда, которое должно было готовить законы по улучшению положения рабочих, и министерство социального обеспечения, и министерство национальностей (по принципу их равноправия), и расширение сети духовных заведений, и восстановление патриаршества, и бесплатная медицинская помощь сельскому населению и рабочим через министерство здравоохранения. В задуманных им планах и обследование недр, и введение прогрессивного подоходного налога (малоимущие должны были освобождаться от него), и отказ от иностранных займов, и строительство дорог, и прекращение деятельности частных банков и замена их госбанком, и новая международная политика, да всего и не перечтешь. Но именно этой программе не суждено было осуществиться. Петр Аркадьевич Столыпин погиб 1 сентября 1911 года в возрасте 49 лет на 14 раскрытом (а сколько было нераскрытых!) покушении за 6 лет от пуль Мордки Богрова.

Те, кто убивал П. А. Столыпина, убивал крестьянский строй, крестьянскую Россию. Хоронили Петра Аркадьевича в Киеве, в матери всех городов российских, в Киево-Печерской лавре между двумя историческими могилами — Кочубея и Искры — при насмешках, злобных завываниях левых и правых и всех недоброжелателей России—от зарубежных до внутренних. Гибель Столыпина была жестокой бедой России!

Тех, кто ввергал Россию в пропасть смуты, кто разжигал ненависть, даже не Россия, как историческое образование, интересовала, а ее идея носителя высочайшей правды, возможной на земле, ради которой она жила века и каковой держалась как величайшее, самобытное и богатейшее культурно-историческое государство. Тем, кто толкал Россию в эту пропасть, нужна была не нравственно-духовная, не могучая и богатая, не та правдоносная, а бездуховная и безнравственная, бесправная, нищая страна, которую можно было использовать как колонию, разворовывать ее ресурсы, грабить ее народ, паразитировать на нем, растаскивать ее культурные ценности и тем обогащаться, то есть господствовать над ней во всех отношениях!

Именно в наши дни становится, как никогда, ясным, что то, что сделал П. А. Столыпин для крестьянского мира, и берегло народ потом, что мы живы теперь тем же, ибо рожденные крестьянками в 1906— 1913 годах и выиграли последнюю войну, и спасли мир от катастрофы. Дело, начатое П. А. Столыпиным, в считанные годы принесло свои плоды, и крестьянство, как и вся Россия стали неузнаваемы. Расскажем о некоторых итогах Столыпинской реформы.

Прежде всего вспомним о деятельности реорганизованного в 1907 году Крестьянского   банка.   Ему   была   поручена   покупка помещичьих земель с дальнейшей их перепродажей крестьянам на льготных условиях, а также вменялись в обязанность посредничество и поощрение, с соответствующими ссудами, покупки крестьянами земель непосредственно от помещиков. Вот эта деятельность Крестьянского банка в цифрах в период с 1906 по 1909 год: из 53 миллионов десятин помещичьей земли предложено было банку 14,5 миллиона. Такой размах предложений на покупку помещичьей земли был, конечно, не под силу банку, и он приобрел всего 3,4 миллиона десятин по довольно высоким ценам, чтобы не дезорганизовать рынок и не разорить землевладельцев. Для покупки помещичьих земель, уже приобретенных банком, крестьянам было выдано с 1907 по 1915 год в виде ссуд 421 миллион рублей. Кроме того, дополнительно было выдано ссуд на 606 миллионов рублей для покупки крестьянами земель непосредственно от помещиков, но при посредничестве банка. С 1906 по 1915 год помещичья земля сократилась с 53 миллионов десятин до 44 миллионов, а за весь период с момента освобождения крестьян — наполовину. Как видим, без грабежей, без насилия, без «экспроприаций» и «конфискаций», без разоров, без голодовок и всех других народных бед  площадь помещичьих земель постепенно сокращалась, а так называемый «земельный голод» отступал прочь! Более того, при этом сохранялись помещичьи культурные очаги, имевшие огромное значение для сельского хозяйства страны. Особую поддержку оказывал Крестьянский банк тем крестьянам, которые переселялись из деревень на хутора. С 1906 по 1916 год крестьянами с помощью банка было приобретено и благоустроено свыше 200 тысяч хуторских хозяйств. Через тот же банк и всего за четыре года, 1906— 1910, крестьяне, сверх своих земель, полученных от общин, приобрели дополнительно свыше 6 миллионов десятин,

И еще раз напомним в итоге. В 47 губерниях европейской России к моменту реформы было 14,6 миллиона надельных дворов, загнанных в крепостничество общины. И вот к 1917 году заявления на выход из общины подали 5,8 миллиона домохозяев (запомним эту цифру!), то есть 40,8 процента от их общего количества. Несмотря на замедленные темпы в военное время, к 1 января 1916 года успели укрепиться на собственной земле 2,3—2,4 миллиона домохозяев (запомним и эту цифру!), получивших 26,8 миллиона десятин земли. Из этого количества земли 15,4, миллиона десятин приходилось на хутора. Для остальных же 3,5 миллиона крестьянских дворов, изъявивших желание выйти из общины, к 1915 году была проведена подготовка к осуществлению их заявлений, но земли они уже не получили. Впоследствии судьба этих потенциальных хуторян была трагической, как и тех, кто успел приобрести собственную землю.

Но одновременно с выходом крестьян из общины в сельский мир вползала снова и снова замятня — та нравственная зараза, которая тлела в нем с давних времен. С 1908 по 1915 год около 914 тысяч единоличников,   покинувших  общину,   оставили  землю своих предков, продав ее другим крестьянам. Проведенное тогда в 12 уездах обследование показало, что 12 процентов крестьян, продавших свою землю, переселились за Урал, а более 26 процентов покинули деревню и ушли в города за высоким заработком. Еще 30 процентов из них также продали свои наделы для покупки лучшей земли через Крестьянский банк. Но в этом явлении главным было вот что: 20 процентов дворов оставили землю не по какой-либо причине, а только из-за недостатка рабочих рук, пьянства, лодырничества, перебегов, отходничества, нежелания и нелюбви творить крестьянское дело. Эти-то последние дворы и их наследники и составили к 1916—1917 годам деревенскую «бедноту» — пролетаризированный элемент, к которому они принадлежали и в дореформенное время.

Но  несмотря   на  все  это,   период  с  лета по лето 1914 года явился подъемом всего российского хозяйства. А в нем рост сельского хозяйства был настолько могучим, что на русской промышленности совершенно не отразился промышленный кризис 1911—1912 годов, поразивший Европу и Америку. Урожайность в стране с 1906 по 1915 год возросла на 14 процентов, а в некоторых губерниях — на 20— 25 процентов. Урожай таких хлебных злаков, как рожь, пшеница и ячмень, поднялся с 2 миллиардов пудов в 1894. году до 4 миллиардов пудов в 1911 году, то есть удвоился. Зерновое хозяйство шло быстро в гору, и именно для него П. А. Столыпин создавал по всей России зерновые элеваторы Госбанка и субсидировал крестьян для хранения там зерна. В период с 1909 по 1912 год русское производство главнейших видов зерновых превышало на 28 процентов таковое Аргентины, Канады и Америки, вместе взятых. В 1909 году за пределы России было вывезено 760,7 миллиона пудов хлеба, в 1910 году — 847, в 1911—821 миллион пудов на общую сумму за три года в 2,3 миллиарда рублей. Русский экспорт в 1912 году достигал 968,7 миллиона пудов, или 15,5 миллиона тонн зерна, В основном вывозились пшеница и ячмень. Пшеница вывозилась в Великобританию (48 миллионов пудов), Голландию (52 миллиона пудов) и в Италию (44 миллиона пудов). Ячмень в основном шел в Германию (165 миллионов пудов). Вывозилось масло коровье, яйца, сахар, семя льняное, семена кормовых трав, лен, пенька, кожи, домашняя птица и дичь, лошади. Привоз хлеба из-за границы в 1911 году составил всего 9 миллионов пудов на сумму 9 миллионов рублей. Главным образом привозилась сортовая рожь (около 7 миллионов пудов).

В 89 губерниях России остаток продовольственных хлебов в 1910 году (за вычетом посева) составлял почти 21 пуд на душу населения, а в среднем за 1906—1910 годы — более 18 пудов. В последующие годы он увеличился. В 92 ее губерниях и областях в 1914 году имелось около 180 миллионов голов скота, в том числе 35 миллионов лошадей и 52 миллиона крупного рогатого. По сравнению с 1894 годом поголовье лошадей увеличилось на 37 процентов, а крупного рогатого скота — на 63. На 100 десятин посевной площади приходилось более 170 голов скота: 35 лошадей, 53 коровы, 74 овцы и козы, более 8 свиней. Россия становилась главным производителем жизненных припасов в Европе и даже в мире. Сельское хозяйство делало успехи, но крестьянская реформа только развертывалась,

Промышленность тоже не отставала. По сравнению с 1894 годом добыча угля к 1914 году возросла на 306 процентов, нефти — на 65, соли — на 42,5. золота — на 43, меди — на 375, чугуна — на 250, железа и стали — на 224; производство сахара — на 245, сбор хлопка — на 388 процентов! Вместе со строящимися железными дорогами рельсовая сеть достигла 92 тысяч верст,

а намечено было к постройке еще 70 тысяч. Торговый флот с 1894 года к 1914 году удвоился.

Прибавлялось       могущество      России     и азиатскими владениями. Там население уже составляло   21,5   миллиона   человек,   в   том числе в  центральной их полосе — Томском, южной    части    Енисейского,     Акмолинском, Кустанайском       и       Тургайском     уездах — 10   миллионов.     В   Алтайском     округе   оно превысило     3    миллиона     человек   (более 10  душ   на  квадратную  версту).   Число  переселенцев перевалило намного за 4 миллиона.  Бюджет  Переселенческого  управления  достигал  30  миллионов   рублей   в   год. В 1913 году эта часть России с 12 миллионов   десятин   посевных   площадей   уже   давала   400—450   миллионов   пудов   хлеба,   а хлебные излишки достигали  100 миллионов пудов.   Ежегодный   вывоз   коровьего   масла в  Англию,  преимущественно из Алтайского округа,   превышал   4,5   миллиона   пудов   на сумму 70 миллионов рублей, что превышало  в   два   раза   стоимость   годовой   добычи сибирского золота (в рублях).

В 1893 году акционерных капиталов в России числилось на 80 миллионов рублей, а в 1915 году этих капиталов было 3500 миллионов (увеличение на 340 процентов). Росли и кредитные кооперативы, число их членов в 1913 году превышало 9 миллионов.

В 1912 году открылся Московский народный банк, в котором на 85 процентов были представлены кооперативы. Сумма вкладов на кооперативных началах составляла в 1894 году всего 70 миллионов рублей, в 1913 году—  620 миллионов рублей (увеличение на 800 процентов), а в 1917 го-ду — 1200 миллионов рублей.

Доход казны достигал 3,5 .миллиарда рублей, а в 1894 году он был почти в 3 раза меньше—1,2 миллиарда. С 1904 по 1913 год превышение доходов над расходами составило 2 миллиарда рублей, а золотой запас Госбанка с 648 миллионов рублей в 1894 году поднялся до 1600 миллионов рублей в 1911 году. Государственный бюджет с 1031 миллиона рублей возрос до четырех миллиардов рублей в 1916 году. А ведь казенные продажи питий были закрыты в 1914 году. И все же рост государственных доходов выражался в 300 процентов. Русские налоги были самыми легкими в мире. Основной казенный налог на землю составлял в среднем 13 копеек с десятины, а земские налоги не превышали   в   среднем   51   копейку   с   десятины.

Более 63 процентов государственного бюджета тратилось на производственные и культурные потребности народа, тогда как в западноевропейских государствах, с демократическими представительными учреждениями, на эти цели расходовалось всего 34 процента, то есть вдвое меньше. Русское рабочее законодательство по гуманности и широте превосходило рабочие законы Запада, не говоря уже об Америке, где рабочие не пользовались тогда никакой защитой государства. К 1911 году рабочие составляли 5 процентов населения России. Еще в 1882 году был запрещен труд детей, а труд подростков был ограничен восемью часами с обязательным отдыхом в середине дня. Ночью и в праздничные дни труд подростков был категорически запрещен. В 1906—1914 годах законодательным порядком было проведено дальнейшее ограничение рабочего дня, обязательность воскресного и праздничного отдыха, больничного и страхового обеспечения  и т. д.

Народные сбережения увеличивались стремительно. Сумма вкладов в сберегательные кассы возросла с 300 миллионов рублей в  1884 году до двух миллиардов в

1913   году (увеличение на 570 процентов), а к 1917 году — до 5 миллиардов 225 миллионов рублей (увеличение на 1700 процентов). Росли и крестьянские вклады в сберегательные кассы: на 31 декабря 1915 года их сумма составила 2 миллиарда рублей. Достаток России возрастал с каждым годом, и это позволяло ей уделять больше внимания на народное образование. Расходы государства, земства и городов на эти цели превышали 300 миллионов рублей в год. По сравнению с 1894 годом они повысились в 7—8 раз. В сельскохозяйственных школах и на курсах, организованных для крестьянской молодежи, в 1906   году  училось   48   тысяч   человек,   а   в 1914   году — уже 1600 тысяч.

Прирост населения России по сравнению с другими государствами Европы был самым высоким — 16,8 человека на 1000 жителей. На 1 января 1911 года ее население составляло 167 миллионов человек, в том числе в Финляндии — 3 миллиона и привислинских губерниях — около 12,5 миллиона. Две трети населения—109 миллионов человек — составляли русские. В 1917 году население достигло около 190 миллионов человек, то есть по сравнению с 1884 годом увеличилось почти на 70 миллионов. Без привислинских губерний и Финляндии оно насчитывало около 174 миллионов человек. Демографы подсчитали, что если Россия ничего не потеряет и ничего не приобретет сравнительно с тогдашним ее положением, то в 1985 году ее население будет простираться до 400 миллионов человек.

Забеспокоилась Европа, с опаской смотрели на Россию за океаном. А как тому было не быть, если в два десятка лет она поднялась на такую высоту, которая им и не снилась за века. Мир понимал, что еще каких-нибудь 25 лет такой мирной и спокойной жизни — и Россия, завершив свои великие земельные, промышленные и местные реформы, станет непобедимой и явится в роли мирового образца. Это беспокойство выразил французский экономический обозреватель Э. Тэри в своей книге «Россия в 1914 году». Он в ней писал; «Итак, если в течение 36 последующих лет все будет идти так, как между 1900 и 1912 годами, население России в 1948 году будет выше, чем общее население пяти других больших европейских стран». «Возрастание государственной мощи (России.— Ф. Ш.) создается тремя факторами экономического порядка: 1) приростом коренного населения; 2) увеличением промышленной и сельскохозяйственной продукции; 3) средствами, которые государство может вложить в народное образование и национальную оборону». «…Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и экономическом и финансовом отношении».

И стояла, как скала среди бушующего моря,  Россия-Исполин.

В подтверждение тому расскажем еще раз, каково было «самочувствие» сельского хозяйства России в ту военную пору. В 1914 году, а он был неурожайным, валовой сбор зерновых составил более 4 миллиардов пудов, а ранее, в 1913 году, он даже превышал 5 миллиардов! «Особое совещание для обсуждения и объединения мероприятий по продовольственному делу» по итогам всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 года констатировало, что «размеры посевной площади 1916 года примерно на 20—25 процентов превышают площадь, необходимую для удовлетворения потребностей населения России.,. Россия обладает достаточными хлебными ресурсами, чтобы спокойно и уверенно смотреть на будущее: хлебные богатства России, при всех случайностях, вполне обеспечивают продовольствование ее населения и при необходимости могут служить предметом вывоза в другие страны». Шел третий год жестокой мировой войны, а сельскохозяйственная мощь России оставалась непоколебимой. Правда, ощущался недостаток рабочих рук, мобилизованных в армию. Да еще в Сибири скапливались залежи хлеба, который в европейскую Россию доставлялся с трудом, так как южносибирская железнодорожная магистраль, со строительством которой так спешил П. А. Столыпин, еще была  не достроена.

По сельскохозяйственной переписи 1916 года всего по европейской России насчитывалось 15,7 миллиона хозяйств крестьянского типа и 111 тысяч хозяйств частновладельческих. В крестьянских хозяйствах жило 83,4 миллиона душ, а в частновладельческих— 2,3 миллиона. Всего крестьянствованием в этой части России, где проживало почти 87 процентов жителей, занималось около 85,7 миллиона душ обоего пола. Посевные площади в тех и других хозяйствах составляли 73,8 миллиона десятин, из них 64 миллиона — в хозяйствах крестьянского типа и 7,6 миллиона — в частновладельческих. Продовольственные хлеба занимали около 42,7 миллиона десятин: в крестьянских хозяйствах — 38,6 миллиона    десятин,    в    частновладельческих — 3,9 миллиона. Следовательно, только около 9 процентов всех посевов продовольственных хлебов приходилось на частновладельческие хозяйства. В одном хозяйстве крестьянского типа в среднем имелось около 4 десятин посева, а в частновладельческом— 17. В первом хозяйстве имелось в среднем 5,3 души обоего пола, а во втором — 21,4.

В европейской России содержалось около 145 миллионов голов скота, в том числе в крестьянских хозяйствах — около 136 миллионов и в частновладельческих — не менее 8 миллионов, то есть около 5 процентов от всего поголовья скота. На крестьянское хозяйство в среднем приходилось 8,5 головы скота, а на одно частновладельческое— 72,3. Но вот что примечательно: в расчете на 100 десятин посева в первых хозяйствах содержалось 212 голов скота, а на таком же количестве десятин в частновладельческих— более 420 голов. Поэтому продуктивность посевных площадей в частновладельческих хозяйствах была почти в два раза выше, чем в хозяйствах крестьянского типа, иначе они не смогли бы содержать такое количество скота.

Все крестьянские хозяйства давали 1,5— 1,9 миллиарда пудов продовольственных хлебов в год, в том числе единоличные хозяйства — 300—350 миллионов пудов. Частновладельческие хозяйства поставляли 240—280 миллионов пудов в год. В целом частновладельческие и крестьянские личные хозяйства ежегодно’ обеспечивали 25—30 процентов всех продовольственных хлебов. Эти же хозяйства производили столько же и кормовых хлебов. Средние годовые излишки только продовольственных хлебов по России превышали 400— 440 миллионов пудов, из них Сибирь давала почти 100 миллионов пудов. А животноводство частновладельческих и крестьянских личных хозяйств производило до 30 процентов продукции, и тоже в основном товарной. Снабжение городов, промышленных центров, торговли жизненными припасами на внутреннем и внешнем рынках преимущественно поддерживалось именно этими хозяйствами.

По всей России, там, где земля перешла в личные руки крестьянина, всюду видны были сложные системы сельского хозяйства, как по отраслям — от скотоводческо- земледельческих к экологически-интенсивным, так и по условиям обеспечения урожайности — от лесопольной и

переложно-травяной к навозно-промышленной. В частновладельческих хозяйствах, как уже говорилось, давно имела место не только улучшенная зерновая, но и плодосменная система земледелия. В хозяйствах личного крестьянского типа шел повсеместный переход от паровой зерновой и многопольно-травяной систем земледелия тоже к улучшенной зерновой и интенсивной плодосменной с севооборотами, включающими пары, хлеба, кормовые травы и корнеплоды.   На   севере   при   выгонной    и паровой системах применялись не только 6—9-польные, но и 10—12-польные севообороты. А в средней полосе и на черноземном юге при плодосменной системе использовались тоже не только 7—9—10— 12-польные. но и 17—22- и даже 24-поль-ные севообороты! А вот в хозяйствах крестьянского общинного типа все еще довлела 3—4-полка с парами, озимью и ярью.

Повсюду,  там,  где  крестьянин   нес  нравственную     ответственность     за     землю   и продукты   своего  труда,   будучи   ее   собственником,  приживалось   поистине  сложнейшее      экологическое     хозяйство,     которое включало  в   свой  состав   и   полевое,  и  животноводческое, и пчеловодческое, и рыбное,  и садовое, и лесное, и различное ремесловое.  Одно   хозяйство     дополняло     и восполняло     экологически     другое,   отчего выигрывали   в   целом  все  системы хозяйства.  А  еще:   в  упомянутые  системы  земледелия  входила  как самый  важный  элемент пойменная и заливная луговая система земледелия,  без  которой   вряд  ли  смогли  бы существовать   все   остальные   системы  земледелия.   Именно   эта   система   земледелия и   связанные     с   ней   другие     кормили   не только  население, расселенное  вдоль многочисленных рек, но и весь народ российский. Она была как бы той кладовой жизненных   припасов,   откуда   можно   было   их черпать,   не   опасаясь,   что     они     иссякнут. Отсюда  поступала  основная  часть   луговых трав   и,  следовательно,  навоза  на  все  земли, связанные с пойменными  и заливными. С этой же землей была тесно связана огородная    система       земледелия — основной поставщик овощей и огородных продуктов.

Россия вышла на рубежи великой аграрно развитой страны. Разнообразие ее систем сельского хозяйства, земледелия и севооборотов, гибкость их применения во времени и пространстве — все это создавало устойчивость земледелия к природным и историческим невзгодам, уверенность в завтрашнем дне. Природные невзгоды уже не наваливались чередой по нескольку раз в десятилетие, как это было в конце прошлого и в начале текущего века. Неурожаи и связанные с ними голодовки отошли в прошлое: с 1906 по 1916 год не было ни одного неурожая, хотя засухи в отдельные годы и стращали народ и землю, как то было в  1911  году.

И надо было государственной деятельности и народу сделать еще один шаг к созданию всероссийского преобладания личных крестьянских хозяйств в едином органическом целом крестьянского мира с его взаимопомощью, взаимовыручкой на основе столь же разнообразной кооперации. В это крестьянское и тем самым сельское органическое целое должны были входить и частновладельческие хозяйства, которым надо было оказать всемерную помощь со стороны государства.

Но началась мировая война, затем революция, перешедшая в гражданскую войну…

НЕБЫВАЛАЯ СМУТА

После манифеста 17 октября 1905 года плодились как грибы после дождя политические партии. И все они без исключения уделяли крестьянскому вопросу очень большое внимание, отводили ему в своих программах одно из первых мест. Более того, многие из партий именно в этом вопросе видели корень революционного преобразования страны, увлечение народа в пучину социальных бурь. Суть этих программ была изложена в газете «Русь» 3 марта 1906 года.

Все партии, как крайние правые, так и левые, признавали необходимость прийти на помощь крестьянской нужде, но для этого предлагали разные средства. Так, крайние левые партии — социалисты-революционеры и социал-демократы, бунд — отрицали право частной собственности на землю, требовали перехода всей без исключения земли в руки государства или общества (ибо некоторые отвергали даже идею государства), конфискации всех частновладельческих земель, настаивали не только на отмене всех падающих на крестьянство выкупных и оброчных платежей за землю, но и на возвращении ему денег, взысканных по этим платежам, Другие партии — радикальная, свободомыслящих, конституционно-демократическая, прогрессивная — предусматривали образование государственного земельного фонда за счет казенных, удельных, кабинетских, монастырских и частновладельческих земель, подлежащих отчуждению по справедливым, но отнюдь не рыночным ценам, и сохранение немногочисленных частновладельческих земель при действии ряда ограничений (арендные отношения, сельскохозяйственная инспекция, уголовные кары за нарушение охраны труда), а также некоторые меры повышения производительности земли и улучшения сельского хозяйства.

Еще одна группа партий — прогрессивная русских промышленников и торговцев, прогрессивно-экономическая, торгово-промышленная, правового порядка, союз 17 октября — признавала сохранение неприкосновенного права частной собственности на землю, в том числе и для крестьян, допускала в некоторых случаях расширение крестьянского землевладения вплоть до принудительного отчуждения за хорошее вознаграждение   отдельных   участков   частновладельческих земель (для уничтожения чересполосицы, округления владений и т, И.), придавала существенное значение облегчению крестьянам выхода из общины с правом реализации надельной земли и расселению их на отрубные участки как главному условию улучшения сельского хозяйства и повышению производительности земли, В упорядочении переселения и улучшения крестьянского землепользования они видели мощное средство к поднятию крестьянского благосостояния, нежели в простом расширении землевладения.

Из всех программ левых партий вытекало, что вся беда крестьянства — в малоземелье, и потому ставилась задача — расширить крестьянские наделы за счет других видов землевладения, а в случае нужды пойти даже на полное уничтожение частновладельческих хозяйств. Это последнее стало главным требованием программ, опиравшихся на строжайшие карательные меры. Крайние левые партии стремились к полному уничтожению частной собственности на землю и ее социализации, не исключая и крестьянской, которая будет даваться лишь в той мере, в какой крестьянин сможет ее обработать личным трудом без права передачи по наследству сюим детям.

Если крайние левые партии не только не касались улучшения сельского хозяйства, но и ставили ему преграды в виде ренты на избытки производства против потребительской нормы, то все другие партии, предлагая широкое содействие в деле улучшения сельского хозяйства, развития в нем культуры, поднятия производительности земли, своими проектами о ликвидации или сокращении частновладельческих хозяйств объективно вели к уничтожению существующих культур, упразднению поучительных примеров ведения сельского дела и возрождения  продуктивности земли.

Программа так называемого всероссийского крестьянского союза предусматривала переход в собственность народа всей Земли, в том числе и земель монастырских, церковных, удельных, кабинетских, а также частновладельческих, на условиях, которые впоследствии будут определены Учредительным собранием,

Как видим, еще в начале XX века крестьянский вопрос вызывал в умах столь большую замятню, что она готова была перерасти в смуту. Левые партии — главные заминщики — требовали разрушить нравственно-духовные устои крестьянского строя. Правые партий ратовали за сохранение общины, чересполосицы, малоземелья, что лишь углубляло бы нравственно-духовную несправедливость как по отношению к крестьянину, так и по отношению к земле, способствовало бы дальнейшему развалу сельского хозяйства. Умеренные партии, настаивавшие на закреплении земли на началах полной собственности, хотя и стремились сохранить нравственно-духовные устои крестьянской жизни, фактически ничего не делали для этого. Ни эколого-хояйственному, ни общественно-правовому устоям крестьянства они не уделяли должного внимания. В 1905—1906 и 1916—1917 годах деятели всех партий считали, что они стали знатоками крестьянского дела и потому вправе вершить его. Все наперебой на своих собраниях — крестьянских, земельных, дворянских, промышленно-торговых, городских — настаивали на своих решениях крестьянского вопроса, и никто не хотел прислушаться к тому, как этот вопрос исторически был уже решен и решался не произвольно, а по «гласу земли». Многочисленные земгоровские общества решили, что государство в земельном вопросе бездействовало, что оно только мешало совершенствованию      крестьянского      строя.

Отъявленные зачинщики и смутьяны, заседавшие в IV Государственной думе, не жалели слов: «реакция», «застой», «паралич государственного организма», «власть в руках предателей», «Отечество в опасности», «государственная власть не решила и не разрешит крестьянского вопроса», «помещичья Россия», «нищая Россия», «крестьянство — тормоз революции» и т. д. Деятельность по благоустройству крестьянства изо дня в день принижалась, поносилась, развенчивалась, срамилась, отвергалась. Взамен ей предлагались противоречивые рецепты, которые сводили на нет все  положительные  усилия.

И великие потрясения не заставили себя ждать…

Как известно, одним из первых декретов Советской власти был Декрет о земле, принятый 26 октября 1917 года. Вот главные положения этого Декрета: «1) помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа; 2) помещичьи имения, равно как и все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями, переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, впредь до Учредительного собрания… 3) уездные Советы крестьянских депутатов принимают все необходимые меры для соблюдения строжайшего порядка при конфискации помещичьих имений, для определения того, до какого размера участки и какие именно подлежат конфискации, для составления точной описи всего конфискованного имущества и для строжайшей революционной охраны всего переходящего к народу хозяйства на земле со всеми постройками, орудиями, скотом, запасами продуктов и проч.; 4) для руководства по осуществлению великих земельных преобразований, впредь до окончательного их решения Учредительным собранием, должен  повсюду  служить  следующий  крестьянский наказ, составленный на основании 242-х местных крестьянских наказов редакцией «Известий Всероссийского Совета Крестьянских депутатов…». А в этом наказе говорилось, что «право частной собственности на землю отменяется навсегда», и что «земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду либо в залог, ни каким-либо другим способом отчуждаема». В наказе указывалось, что «вся земля: государственная, удельная, кабинетская, монастырская, церковная, посессионная, майоратная, частновладельческая, общественная и крестьянская и т. д. отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней». И еще говорилось: «землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися, смотря по местным условиям, по трудовой или потребительской норме», и «формы пользования землею должны быть совершенно свободны, подворная, хуторская, общинная, артельная, как решено будет в отдельных селениях и поселках», и «все содержащееся в этом наказе… объявляется временным законом, который впредь до Учредительного собрания проводится в жизнь по возможности немедленно, а в известных своих частях с той необходимой постепенностью, которая должна определяться уездными Советами крестьянских депутатов». Но в Декрете о земле есть и один загадочный пункт, написанный самим Лениным: «Земля рядовых крестьян и рядовых казаков не конфискуется». Во-первых, было непонятно, кто такие «рядовые крестьяне и казаки», а во-вторых, было неясно, что значило «не конфискуется». Введение этого пункта в декрет могло только говорить об истинном его смысле: вся земля конфисковывалась у народа и формально как будто ему же передавалась, а на самом деле — вновь формируемой бюрократии а виде уездных крестьянских советов, а затем земельных отделов. Декрет начинался с положения о ликвидации помещичьих земель, то есть частновладельческих хозяйств, игравших большую роль в производстве продовольственных продуктов. Спустя два месяца, 12 декабря 1917 года, выходит положение о земельных комитетах — местных и главном. В этом документе примечательны следующие положения: на уездные и губернские (областные) комитеты возлагалось «фактическое изъятие земель, построек, инвентаря, сельскохозяйственных продуктов и материалов из владений частных лиц» и «распределение земельного фонда и сельскохозяйственного инвентаря в уравнительно-трудовое пользование». А 27 января 1918 года вступил в силу «Основной закон о социализации земли», подписанный Лениным, Свердловым, Володарским, Камковым, Ландером, Мурановым, Натансон-Бобровым, Окуловым, Петерсоном, Спиридоновой и Устиновым. Стояли подписи и секретарей ЦИК Аванесова, Смоляниского и наркома земледелия А. Колегаева. Вот главные положения этого закона: «Всякая собственность на землю, недра, воды, леса и живые силы природы… отменяется навсегда», «Земля без всякого (явного или скрытого) выкупа отныне переходит в пользование всего трудового народа», «Весь частновладельческий живой и мертвый сельскохозяйственный инвентарь переходит без всякого выкупа из нетрудовых хозяйств в распоряжение.., земельных отделов: уездного, губернского, областного и федерального Советов». В задачи распоряжения землей со стороны земельных отделов и центральной Советской власти, помимо справедливого распределения земель сельскохозяйственного значения среди трудового земледельческого населения, входило «создание условий, благоприятствующих росту производительных сил страны, в смысле увеличения плодородия земли, поднятия сельскохозяйственной техники и, наконец, поднятия уровня сельскохозяйственных знаний в трудовых массах земледельческого населения». Но это были общие фразы, а вот главные: «развитие коллективного хозяйства в земледелии, как более выгодного в смысле экономии труда и продуктов, за счет хозяйств единоличных, в целях перехода к социалистическому хозяйству». И еще: «торговля сельскохозяйственными машинами и семенами монополизируется органами Советской власти» и «торговля хлебом, как внешняя, так и внутренняя, должна быть государственной монополией». В разделе «кто имеет право пользоваться землею» говорилось, что «отдельными участками поверхности земли могут пользоваться… для занятия сельским хозяйством: 3) сельскохозяйственные коммуны и 4) сельскохозяйственные товарищества». Порядок предоставления земли в пользование устанавливался такой: «Земля предоставляется а пользование в первую очередь тем, кто желает работать на ней не для извлечения личных выгод, а для общественной пользы». А потому: «при установлении порядка передачи земли в пользование предпочтение отдается трудовым сельскохозяйственным товариществам перед единоличными хозяйствами». В § 8 закона частновладельческие хозяйства передавались в запасной земельный фонд, то есть не в руки крестьянам, а государству, и только тогда могли передаваться в распоряжение крестьянам, когда у них имелось земли менее потребительской трудовой нормы. Заключало   закон   следующее   положение: «Российская Федеративная Советская Республика, а целях скорейшего достижения социализма, оказывает всяческое содействие преимущественно трудовому коммунистическому, артельному и кооперативному хозяйствам перед единоличным», и что «никто не может передавать прав на пользование находящимися у него участками земли другому лицу».

Итак, Россия встала на путь дотоле неиспытанный, руководствуясь новыми законами о земле и ее социализации. Принятые законы нарушали не только основы сельского хозяйства, они требовали переделки самой природы человека, его нравственно-духовной и физической сущности. А это не под силу ни одному  человеку, ни всему народу, ни даже всей истории, ибо такая переделка равносильна уничтожению   человека.   Нелогичность   и   гибельность подобных законодательных актов была очевидна.

Но этого мало: земельные законы 1917— 1918   годов,   проповедуя   дележ  земли   как премию   за   беспорядки,   запускали   страшный   механизм   разрушения,   ввергали   народ   в   пучину   всеобщего   грабежа   и   разбоя.  Сегодня  разрешили  грабить   помещика, завтра — монастырь, а  послезавтра — почему  бы   не   пойти   на   грабеж   зажиточного   крестьянина,    а   там   и   всякого,   кто имеет   имущество   и   достаток?   И   потянутся   нескончаемой   чередой   земельные   неурядицы,  перераспределение  имущества   и смуты.   Известный   французский   экономист и   государственный   деятель   Мелин   писал в   начале   текущего   века   в   своей   книге «Возврат   к   земле»:   «Коль   скоро   это   начало {право собственности) будет затронуто   и   разрушено   в   лице   хотя   бы   одного только собственника, то же неминуемо постигнет и  всех, кто  бы они  ни были,  крупные  или  мелкие.   Нужно  быть  очень  наивным,   чтобы   думать,   что,   когда   государство конфискует и распределит между нуждающимися крупные владения, оно на этом пути остановится и пощадит остальные. Хотя   бы  оно  того   и   хотело,   оно   уже  этого не сможет.  Все  те,  кто  не  получит своей доли добычи,  —  а  таких  всегда  останется большинство,    —    сумеют    его    убедить   в необходимости   предпринять   новую   серию экспроприаций,    чтобы    дать    и    им    место на пиру. Пусть мелкие владельцы, которых хотят,  отведя   им  глаза,  увлечь   в   этот  поток,   хорошенько   подумают:   они   рискуют своей  головой  так  же,   как  и   все  остальные,   а   когда   благодаря   их   слабости   революционеры   станут  господами,     она     не долго уцелеет у них  на  плечах».  Крупнейший   знаток     сельского     дела     в     России А.  С.  Ермолов  в   1906  году в  книге  «Наш земельный вопрос»  также  писал:   «Крестьяне   сами   сознают,   что   на   этом   пути   им нельзя   будет   остановиться,   и   если   сегодня они  поднимутся   против  помещика,  то завтра восстанут село  против села, мужик против   мужика,   и   пойдет   тогда   уже   не смута, а взаимный  грабеж,  взаимное друг друга истребление по всей русской земле, перед которым побледнеют все ужасы пережитых нами аграрных беспорядков и погромов…  Неужели  можно  воображать,  что народ,   который   будто  бы   не   ныне-завтра со   всеми  господами   по-своему  расправится,  с  такими   полумерами   примирится?  Уж если   разрушать,   то   так,   чтобы   и   звания не  оставалось, уж если  брать, так  все, уж если отчуждать, так даром, — коли  земля принадлежит мужикам, и помещики ее неправо  от  них  отобрали  и  удерживают, то за   что   же   их   еще   и   вознаграждать,   — просто землю от них отобрать, и делу конец. Но  я именно хотел доказать, что делу тут не конец, а  разве только  начало…».

Нельзя не вспомнить и слова П. А. Столыпина, сказанные им 10 мая 1907 года перед Второй думой:

«Словом, признание национализации земли поведет к такому социальному перевороту, к такому перемещению всех ценностей, к такому изменению всех социальных, правовых и гражданских отношений, какого не видела еще история… вообще, стимул  к труду — та   пружина,  которая заставляет людей трудиться, была бы сломлена… Все будет сравнено—сравнять всех можно только к низшему уровню. Вследствие этого культурный уровень страны понизится. Добрый хозяин, хозяин-изобретатель, самой силою вещей будет лишен возможности приложить свои знания к земле.,, и эта распыленная земля будет высылать в города массы обнищавшего пролетариата».

И события, предсказанные французом Мелином и русскими Ермоловым и Столыпиным, не заставили себя ждать. Вступившие в силу первые советские законы о земле и последовавшие за ними декреты подхлестывали и ускоряли эти события, Декретом от 15 февраля 1918 года национализировались все зернохранилища, в том числе бывшие в ведении государственного банка, созданные по почину П. А. Столыпина, Весь содержащийся в них хлеб был монополизирован, став якобы собственностью государства. Еще раньше был ликвидирован Совет главного земельного комитета, который негласно и робко, но все же защищал крестьянство. Учредительное собрание было распущено специальным декретом,

Из центра летели депеши во все губернии и уезды: ускорить ликвидацию частновладельческих хозяйств, которых в европейской части России насчитывалось около 110 тысяч. Они имели около 8 миллионов десятин посевных площадей (около 1 миллионов — зерновых) и около 9 миллионов голов скота, из них 1,5 миллиона породистых лошадей и около миллиона высокопродуктивных молочных коров.

Центр также торопил с ликвидацией монастырских хозяйств, В 1912 году за монастырями числилось 740 тысяч десятин земли, а в 1919 году — около 900, Никто точно не знал, сколько сельскохозяйственной продукции поступало из монастырей на всероссийский рынок, но то, что поступало ее много, сомнений нет,

К 1921 году были изъяты не только церковные ценности; но и разгромлено 673 монастыря. У них было отнято капитала на сумму 4 млрд. рублей, 827 тысяч десятин земли, 84 завода, 1112 домов для престарелых и странноприимных домов, 704 гостиницы, 277 больниц и приютов, 436 молочных ферм, 603 скотных двора и 311 пасек. На произвол судьбы было выброшено более 58 тысяч монахов, монахинь, послушников, послушниц и еще большее количество призреваемых в монастырях людей.

Урон, понесенный страною от разгрома архитектурных ансамблей монастырей, памятников истории и культуры и богатейших хозяйств, составил страшные цифры, а утрата произведений искусства, древле и книгохранилищ не поддается какой-либо оценке в рублях. Это было подлинное национальное бедствие,

Ликвидация частновладельческих и монастырских хозяйств была проведена успешно, хлеб из них был конфискован и монополизирован, Но на этом дело не кончилось. Началось массовое ограбление крестьян через конфискацию имущества, изымание хлеба и продуктов, обесценивание   денег   и   др.   Так   называемые  твердые цены на сельскохозяйственные продукты были в 46 раз ниже цен вольного рынка. Стихийный выпуск бумажных денег облегчал дополнительное изъятие сельхозпродукции у крестьян за бесценок, Еще в 1918 году 1 золотой рубль стоил 7 руб. 85 коп. «бумажками», а в 1921 году он пошел за баснословную цену — 11 300 бумажных рублей! В 1918—-1919 годах разверстка извлекла у крестьян продуктов на 127 миллионов рублей, а эмиссия дензнаков — на 523 миллиона, В 1919—1920 годах соответственно — 253 и 390 миллионов рублей, в 1920—1921 годах -451 и 200 миллионов рублей, В «Истории ВКП(б)», под редакцией Ем, Ярославского (М, Губельмана), изданной в 1929 году, читаем; «При сокращении денежных поступлений государство вынуждено было нажать на печатный станок, ибо дефицитность бюджета возрастала, С 66 процентов в 1918 году до 88,9 процента в 1929 году». Крестьянство презрительно именовалось «мешочниками», то есть спекулянтами, Еще 10 ноября 1917 года в декрете новой власти России была дана установка: «спекулянты,., расстреливаются на месте преступления». А такими «спекулянтами» была большая часть крестьянства, то есть подавляющее большинство народа. И не только тогда так считалось, но и потом — на десятилетия вперед укоренилось такое отношение к народному кормильцу. По отношению к пролетариату даже «некулацкая часть» крестьянства была отнесена к классовому врагу. Этот зловещий лозунг, катившийся по стране десятилетия, был прославлен теоретиком нового мира Н, И. Бухариным и послужил руководством к действию по уничтожению крестьянства.

Но ради чего было уничтожено дворянство и монастырское духовенство, ради чего было поставлено на грань истребления крестьянство? Исчерпывающий ответ не эти вопросы должны дать историки. Но одно несомненно; это было сделано ради торжества построения мирового социализма любой ценой и даже жертвой всего народа России! Эта задача легче всего решалась с помощью хлебной монополии, которая могла заставить весь народ гнуть спину на новую власть, и гнуть ее безропотно и бесплатно. В 36-м томе Собрания сочинений В. И, Ленина (с. 144 и 201) эта идея   сформулирована    достаточно   четко!

«От трудовой повинности в применении к богатым Советская власть должна будет перейти, а вернее, одновременно должна будет поставить на очередь задачу применения соответствующих принципов {трудовую повинность и принуждение, -Ф, Ш.) к большинству трудящихся рабочих и крестьян».

«И вся наша задача.,, встать во главе истомленной и устало ищущей выхода массы, повести ее по верному пути, по пути трудовой дисциплины, по пути согласования задач митингования об условиях работы и задач беспрекословного повиновения воле советского руководителя, диктатора (вождя. — Ф. Ш.), во время работы».

«Преобразователи» России устроили инспирированный голод в двух столицах. Поход за хлебом нужен был не для прокормления этих городов, — в округе хлеба было достаточно, — а для осуществления хлебной монополии — основы построения «нового общества». И чтоб хлеб не проник в столицы и не сорвал задуманный социальный эксперимент, были учреждены на  железных и других дорогах заградотряды, которые следили за движением каждого мешка. Ленин объявил крестовый поход рабочих против дезорганизаторов и против укрывателей хлеба. А за этим последовал декрет о продовольственной диктатуре, в котором говорилось; «Вести и провести беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба; точно определить, что владельцы хлеба, имеющие ИЗЛИШКИ хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа (вот он откуда, термин-то! —Ф, Ш.) и подвергаются заключению в тюрьму на срок не ниже десяти лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из его общины». (с, 316). Формировались рабочие продотряды, успех которых измерялся успехами работы по добыче хлеба, В этих продотрядах изучались директивы, в которых говорилось; «Задачей борьбы с голодом является не только выкачивание хлеба из хлебородных местностей, но ссыпка и сбор в государственные запасы всех до конца излишков хлеба, а равно всяких продовольственных продуктов вообще. Не добившись этого, нельзя обеспечить решительно никаких социалистических преобразований». Так вот зачем понадобился хлеб России; не для борьбы с голодом, а для продовольственной диктатуры, с помощью которой можно было удержать власть, И не для тех же ли дел понадобился вездесущий Троцкий (Бронштейн), который по решении СНК РСФСР возглавил чрезвычайную комиссию по продовольствию, Этот «спаситель Отечества», опираясь на директиву РКП(б) от 29 января 1919 года, подписанную его содельцем Свердловым, принял простое решение: отобрать весь хлеб у донского казачества, а чтоб не было свидетелей грабежа — истребить это казачество поголовно и заселить Дон пришлой беднотой. Накопленный здесь за последние годы хлеб начисто конфисковывался, а его держатели расстреливались. В считанные месяцы на Дону были уничтожены сотни тысяч казаков, включая детей, женщин и стариков. И не только хлеб уходил с Дона, но и все имущество, нажитое вековым трудом. Палачами, разорившими и потопившими в крови донское казачество, были высшие руководители тогдашнего государства и его уполномоченные; Свердлов, Троцкий, Ходаровский, Смилга и Гиттис, а также руководители Донбюро РКП(б) —-Френкель, Якир, Сырцов и им подобные, В верховьях Дона, в Воронежской губернии в это время орудовал Л. М. Каганович, который был назначен сюда предревкома и предгубисполкома. Под его безжалостным давлением начались здесь повсеместные репрессии против крестьян, изымание у них хлеба и конфискация имущества, В считанные месяцы крестьянство  этой  губернии было  обескровлено и обречено   на   голод    и  вымирание.     Е.  Б. Бош,  имея  не меньшие полномочия,  изымала хлеб и занималась террором вначале в Пензенскей  и Орловской  губерниях, а  затем   на южной  Волге.    Полномочного комиссара     Землячку     (урожденную   Залкинд)   центр   бросал  то   в   Ростов-на-Дону,  то  в   Уральскую  область,  то  в  Крым,  где она проводила конфискацию хлеба и имущества.   В   результате   деятельности   таких   уполномоченных новой власти   к 1920 году     общая      численность      расстрелянных репрессированных казаков только на Дону  составила  1,5  миллиона  человек,  а  на Урале — более 900 тысяч.

К началу 1920 года все наличные запасы хлеба не только с Дона, Поволжья и Урала, но и из многих других губерний  были изъяты, и их судьба оставалась неизвестной, так как столицы продолжали испытывать тяжелейшую продовольственную нужду.

Но  осуществления   только   одной   хлебной   монополии   было   недостаточно.   Надо

было наряду с ней организовать из единого центра жесткий учет и распределение не только хлеба и продуктов, но и предметов широкого потребления. Еще 21 ноября 1918 года было введено «Положение об организации снабжения», по которому на Наркрмпрод, возглавляемый Шлихтерем, возлагалось распределение среди населения пО твердым ценам не только продуктов сельского хозяйстве, но и промтоваров, 5 августа 1919 года был издан декрет о товарообмене и обязательной сдаче населением продуктов сельского хозяйства и промыслов, намечался очередной грабеж народа под видом продразверстки. По России зашагала картонная система распределения продуктов и предметов широкого потребления. А следом вводилась обязательная приписка населения к кооперативным организациям, которые превращались в наркомпродовский аппарат распределения. Состоявшийся в декабре 1920 года VIII Всероссийский съезд Советов принял декрет о посевкомах. Этим делалась попытка урегулировать сверху крестьянское хозяйство путем административного увеличения посевных площадей. Другими словами шаг за шагом вводились всеобщие учет и распределение продуктов на основе столь же всеобщей принудиловки или трудовой повинности народа. С этой же целью был взят курс на отмену денег, но на самом деле, как мы уже видели, на скрытое расширение их выпуска.

Одновременно по России катился, уничтожая все на своем пути, тяжелый каток новых законов о земле, действия которых усиливались на местах десятикратно. Вся земля была объявлена государственной. Она перешла в ведение центрального и местных земельных отделов. Принцип собственности на землю заменился принципом временного ее использования как ничейной без права передачи по наследству.   А   потому  личная   нравственная   ответственность за землю как неотчуждаемую собственность исчезла. Один из самых главных законов жизни человека на земле, за действие которого было пролито столько крови, был признан недействительным. Предпочтение в таком обезличенном пользовании землею было отдано социалистической общине, в которой всецело ни земля, ни труд, ни продукты уже не принадлежали личности, хотя бы даже временно, как в старой общине, где часть продуктов была неотчуждаема от крестьянина. Местные Советы и их земельные отделы, опираясь на вышедшие законы и под нажимом комитетов бедноты, гласно или негласно, правдой или неправдой стали притеснять и изгонять  личные крестьянские хозяйства, являвшиеся важнейшим поставщиком товарного хлеба. Более 1,5 миллиона крестьянских и особенно хуторских, оскорбляемых и гонимых как кулацкие и мироедские, были разогнаны и побросали свои ухоженные земли. По крестьянскому миру пошел ропот. В августе 1918 года восстали крестьяне пяти уездов Пензенской губернии и нескольких южных уездов Орловской губернии. Из центра полетели грозные приказы о беспощадном подавлении этих выступлений крестьян. Вот некоторые из тех приказов.

«9 августа 1918 г. (Москва). Пенза, губисполком,  копия  Евгении Богдановне  Бош.

Получил Вашу телеграмму. Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей, провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустите в ход. Телеграфируйте об исполнении.                             Предсовнаркома Ленин».

Через два дня снова телеграмма Ленина на имя предгубисполкома и Бош: «Предгубисполкому, копия Бош.

При подавлении восстания пяти волостей приложите все усилия и примите все меры, в целях изъятия из рук держателей всех дочиста излишков хлеба, осуществляя это одновременно с подавлением восстания.

Для этого по каждой волости назначайте (не берите, а назначайте) поименно заложников из кулаков, богатеев и мироедов, на коих возложите обязанности собрать и свезти на указанные станции или ссыпные пункты и сдать властям все дочиста излишки хлеба в волости.

Заложники отвечают жизнью за точное, в кратчайший срок, исполнение наложенной контрибуции. Общее количество излишков по волости определяется предгубислолкомом и губпродкомиссариатом, на основании данных об урожае 1918 года и об остатках хлеба от урожаев прошлых лет. Мера эта должна быть проведена решительно, стремительно и беспощадно за вашей, губпродкомиссара и военкомиссара ответственностью, для чего указанным лицам даются соответствующие полномочия.

Осуществление меры сопроводить обращением к населению листком, в котором разъяснить значение ее; укажите, что ответственность заложников налагается на кулаков, мародеров, богатеев, исконных врагов бедноты.

О  получении  сего  телеграфируйте   регулярно. Сообщайте о ходе операции  не  реже  чем  через  день,  повторяем—не реже. Предсовнаркома В.  Ульянов (Ленин), Наркомтруд   Цюрупа, Наркомвоен   Склянский».

Ответ   Бош   Ленину:   «Будет   исполнено».

И еще одна телеграмма Ленина:

«Пенза, губисполком, Бош.

Получил вашу телеграмму. Крайне удивлен отсутствием сообщений о ходе и исходе подавления кулацкого восстания пяти волостей. Не хочу думать, чтобы вы проявили промедление или слабость при подавлении и при образцовой конфискации всего имущества и особенно хлеба у восставших кулаков. Предсовнаркома Ленин».  Здесь комментарии излишни. Крестьяне всех пяти уездов были разграблены, разорены, оставлены без хлеба, пошли по миру, в голодовки и на расстрелы, в концлагеря.

В то же время доведенные до отчаянья крестьяне Ливенского уезда Орловской области также восстали за свои права, за свою жизнь. Восстание было жестоко подавлено: шли расстрелы в каждом селе и деревне, концлагеря набивались мужиками. В этой губернии свирепствовали предгубисполкома Б. М. Волин и особенно председатель Орловской ВЧК Мирон Абрамович Переславский. В центр пошла телеграмма:

«Москва, Совнарком, Ленину, копия комиссару внутренних дел Петровскому.

Восстание ликвидировано. Ваше распоряжение приводится в исполнение. Похороны были сегодня при торжественном участии города. С подробным докладом будем. Виновные расстреляны. Дальнейшие аресты продолжаются. Бурков, Переславский».

И тут комментарии также излишни.В великой и изобильной сельскохозяйственной державе начался жестокий и небывалый продовольственный кризис. Крестьяне то тут, то там решались на отчаянное сопротивление всеобщей трудовой повинности и рабству. Однако это не мешало устроителям новой России, и они «железной рукой гнали ее народ к счастью». Все крепче брала за горло такая «железная рука» именно крестьянство. Всеми мерами развертывалось разрушение остатков сложившегося за последние пятьдесят лет крестьянского строя. Так, еще 11 декабря 1918 года I Всероссийский съезд  земельных отделов, комитетов бедноты и коммунн потребовал повсеместного перехода крестьян к общественной обработке земли. А 11 февраля 1919 года ВЦИК издал «Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию», в котором подтверждал необходимость перехода от единоличных норм землепользования к товарищеским.

Шел    1920    год,    но    продовольственный оброк под именем продразверстки ужесточался. Насильственное изымание хлеба не только в личных крестьянских хозяйствах, но и в общинных катилось широкой волной по всем губерниям, где только мог расти хлеб. Свирепствовали продотряды. Крестьянскую семью с поднятыми вверх руками грабители ставили под стволы пистолетов к стенке дома, выгребали из амбаров последний хлеб, даже семенной. Так было на Украине, на Дону, а Поволжье, на Северном Кавказе, Алтае, в Казахстане. Под жерновами этого небывалого насилия крестьяне сокращали посевные площади, снижали урожайность, забивали скот, бросали инвентарь, хутора и заимки. На несчастном Дону осенью 1920 года поля остались незасеянными. И не только на Дону. Страдания и слезы голодных, обираемых людей — обычная картина тех лет всюду…

К 1921 году уровень сельского хозяйства упал, как свидетельствовал Краткий курс истории ВКП(б), на 40 процентов по сравнению с дореволюционным, а посевы хлебов сократились на 25, технических культур — на 56 процентов (на самом деле — намного больше!). Сельское хозяйство с трудом обслуживало нужды самого крестьянства. Против такой политики ширились выступления крестьян, среди них самое крупное — Тамбовское. Крестьянство в этой губернии было доведено до отчаяния. Не только отбирался весь хлеб, но и творилось жестокое насилие. В этом особенно преуспевали начальник Тамбовской милиции И. И. Мейснер, заведующий губотделом труда, член президиума губсознархоза Б. А. Васильев, который с 1919 года был здесь членом оперативной четверки по борьбе с дезертирством, а с 1921 года — секретарем губкома. А еще раньше здесь орудовал и бесчинствовал моршанский партийный секретарь Н. Д. Скрипник. ВЦИК создал по тамбовским делам полномочную комиссию во главе с В. А. Антоновым-Овсеенко — тем самым, который в 1919—1920 годах по «революционным законам» руководил Тамбовским краем в качестве секретаря губкома. А следом на подавление крестьянского восстания, имевшего в своих рядах до 50 тысяч человек, была брошена особая армия под верховенством М. Н. Тухачевского и его заместителя И. П. Уборевича. Что оставалось крестьянам? Либо погибать голодной смертью, либо выжить с оружием в руках. Они избрали второй путь. В Моршанском, Борисоглебском, Кирсановском, Козловском и Тамбовском уездах уже стояли начисто вымершие деревни с пустыми глазницами домов. Такая же участь ждала все села и деревни Тамбовщины. А сколько крестьян погибло в разрывах снарядов, под пулеметными очередями да под саблями полков Котовского и в лагерях смерти? Об этом история умалчивает. Прославленные Тухачевский и Уборевич в убиении кормильцев России были столь же безжалостны, как и их вдохновители из центре. Валить на эсеров: они, дескать, в том виноваты, — по меньшей мере преступный обман.

Тамбовские события — это, может быть, последний   отчаянный     крик      многострадального  крестьянства  ко  всему  народу   о помощи!     Начались     жестокие     голодовки как  раз  в   наиболее   цветущих     и     плодороднейших    губерниях. От бесхлебья страдало   более  25   миллионов   душ,   И     никто не   считал   жертв   умышленных   голодовок, но они  вряд  ли  были     меньше  6  миллионов   человек!   К   марту   1923  года  донское казачество сократилось с четырех миллионов до полутора, то есть за два года было истреблено два с  половиной  миллиона казаков!   Россия   в   муках   вымирала.   Но куда  же  шел   хлебушко   крестьянский?   На железнодорожные     станции      Курской   губернии   было   свезено   1380   тысяч     пудов  ржи   и  овса   и   из-за     отсутствия     вагонов весь  этот  хлеб погиб. То же было на десятках   железнодорожных   станций   от   Алтая   до  Днепра!   По   указанию   Советского правительства   «Внешторг»      распорядился о  вывозе   за  границу    русского  зерна  до 500 миллионов   пудов (условия   Брестского мира   надо   было   исполнять!).   Голод   сопровождался   тифом,   от   которого   погибло самое  малое три миллиона душ. Вслед за  Тамбовским повеяло всероссийским крестьянским бунтом против власти: восстали крестьяне Украины, Самарской губернии, южней Волги, Урала и Алтая. Заволновалось крестьянство Забайкалья, загудел казачий Дон. И Ленин в 1921 году на X съезде партии заявил: «В условиях кризиса бескормицы, падения скота крестьянин должен был оказывать кредит Советской власти — во имя крупной промышленности». Хорош кредит — разгром крестьянства и миллионы человеческих жизней1 Этот же съезд отменил продразверстку — небывалый за всю историю государственный оброк—и заменил его продналогом — смягченным оброком, составлявшим около половины планировавшихся прежде изъятий хлеба, а СНК РСФСР    СВОИМИ декретами освободил потребительскую, сельскохозяйственную и кустарную промышленность, кооперацию от подчинения Наркомпроду. Все эти меры считались временным отступлением от основной колеи новой жизни. Месяц (март), когда они были оглашены, был выбран удачно: чтобы вовремя затянуть крестьян на посевную, предполагалось, крестьян «подстегнут» обещания, что «реквизиций» больше не будет. А о свободной торговле хлебом, оставшимся после уплаты налогов, — ни слова! Хлебная монополия считалась уже прочным завоеванием Октября. «Свобода торговли… все-таки неминуемо приведет к этой белогвардейщине, к победе капитала, к полной его реставрации» 2. И никак тут не получалось у новой власти: или теряй власть, или разрешай основную часть продуктов сельского хозяйства свободно продавать. Пришлось — ради сохранения пролетарской власти — пойти на эту свободу торговли, ее узаконили под видом нэпа, но опять на время: все равно в истории с нэпманами не по пути!

Но     откуда     было    знать     крестьянству тайную    подоплеку    «отпущения     ремней»

(кто ее раскрывал, тот в концлагеря гремел!):  «авось и пойдет так — и земля, поди, будет скоро наша, и хлебушек тоже наш!»  предполагала власть. И потянулись земледельцы на свои земельные участки, которые теперь выдавались им только во временное пользование, Появились рынки и базары сельскохозяйственной продукции, Именно в эти годы началось кооперирование крестьянских хозяйств. К 1926 году оно достигло 30 процентов всех хозяйств. Мелочная кооперация охватила до 90 процентов хозяйств, картофельная — 66-77, а свекловичная — до 80 процентов. Прошло массовое развитие снабженческо-сбытовых форм кооперации (маслоцентр, льноцентр, союзкартофель и др),

Земля была отобрана из собственного подворного и даже общинного владения крестьян, но вечный ее зов, боль за кормилицу, лежавшую «в пусте», был сильнее, И они ее возрождал. К 1927 году землей на правах временных пользователей владели более миллиона крестьянских хозяйств, насчитывавших 5,6 миллиона душ. Им принадлежало 10 миллионов гектаров зерновых посевов, которые давали более 20 процентов товарного зерна и более половины другой сельскохозяйственной продукции. Три четверти из них пользовались в среднем 16 гектарами посева.

Как никогда, подтверждались такие слова выдающегося ученого экономиста-аграрника А. В.Чаянова: «идеальным нам мыслится крестьянское семейное хозяйство, которое выделило из своего организационного плана все те его звенья, в которых крупная форма  производства имеет несомненное преимущество над мелкой, и организовало их на разные степени крупности в кооперативы», В те годы именно крестьянское семейное хозяйство как основа крестьянского строя, кооперированное лишь на определенней ступени более крупного производства — снабжеическо-сбытовой, обрабатывающей и других, предохранило  сельское хозяйство от полного развала, и только оно и могло вывести страну из разрухи.

Но наряду с таким крестьянским Миром, временно пользовавшимся землёй как бы на условиях аренды, продолжал насаждаться иной сельский мир, основанный на коллективно-общинных формах владения землей. Вся государственная деятельность была направлена на помощь только ему. Еще с 1918 года по селам и деревням группировались и заседали комитеты бедноты. Они-то и способствовали оживлению строительства этого нового сельского мира, Многие первые коллективные хозяйства, особенно коммуны, вначале создавались в бывших помещичьих имениях и монастырях, получая в свое распоряжение конфискованные имущество, орудия, семена. Но к 1926—1927 годам этот источник сельскохозяйственных капиталов иссяк, и такие хозяйства стали разваливаться. «Коммунарский сельский рай» не состоялся. Чтобы как-то поправить положение, Постановлением ЦК ВКП(б) от 30 декабря 1926 года была начата организация коллективных хозяйств на основе самодеятельности крестьянского населения, получавшего помощь от государства, Наиболее массовой формой такой коллективизации были признаны товарищества по совместной обработке земли (ТОЗы), XV съезд ВКП(б) предложил переделывать индивидуальные и раздробленные производственные единицы в крупные обобществленные хозяйства, а совхозы сделать одной из ведущих сил в социалистическом переустройстве деревни,

В 1925 — 1927 годах землеустройство ориентировалось на широкие полосы больших деревень, то есть на будущие крупные коллективные хозяйства, Устройство частновладельческих и личных крестьянских хозяйств белее 10 лет не проводилось. Вместе с тем организовывались смотры групп бедноты, и после октябрьского (1928 г.) Пленума ЦК ВКП(б) выдвигалась идея массовой коллективизации как единственного средства преодоления продовольственных затруднений. Началась неутомимая государственная деятельность по коллективизации крестьянского мира. Однако по РСФСР на 1 июня 1927 года она составляла всего 0,8 процента всех крестьянских хозяйств, В 1928 году процент коллективизации достигал всего 1,7.

Апрельский (1929 г.) Пленум ЦК ВКП(б) определил источники средств для индустриализации и запретил внутридеревенскую куплю и продажу хлеба. Низкие цены на сельскохозяйственную продукцию и высокие цены на промтовары, большие налогообложения крестьянских дворов, изымание всего, что нарабатывало крестьянство, — один из главных таких источников. Опять все тот же крестьянский кредит Советской власти во имя крупной промышленности, Хлебозаготовки 1927 — 1928 годов и шли по таким ценам, а когда основные поставщики товарного хлеба — личные крестьянские хозяйства отказывались сдавать хлеб по таким ценам, они объявлялись «врагами хлебозаготовок» и их хлеб конфисковывался согласно 107-й статье Уголовного кодекса. Зерновые забирались по 4 — 8 копеек за килограмм, картофель по 4,7, овощи по 19,2, говядина по 20,3, свинина по 67,2, молоко по 25,2 копейки, А стоимость затрат труда и ресурсов на производство этих продуктов была а несколько раз выше. По всем сельским местам шли обыски и бесчинствовали заградотряды. На десятилетия воцарилась небывалая за всю историю крестьянства государственная барщина, то есть фактически бесплатная работа на Земле.

Крестьянский мир после потрясений 1917 — 1921 годов немного оправился к 1928 году, однако он никак не мог достичь успехов дореволюционного времени. Не в полную отдачу работал крестьянин  на чужой,  пусть арендованной у земотдела земле, не приучал и детей своих к ней, не передавал им свою страсть радетеля, как бывало встарь, при Столыпине, и оглядывался на центр, на Москву, где готовилась еще более непроглядная тьма, очередная смута чуялась сердцем, виделась из газет и угрожающих окриков уполномоченных разных рангов да и своих доморощенных начальников.

А подумать было о чем.

Так, в 1913 году валовой сбор зерновых составлял около 5 миллиардов пудов, в 1928 году — 4,4, из которых почти миллиард пудов давали личные крестьянские хозяйства, владевшие землей на правах временных пользователей-арендаторов. В 1913 году было собрано около 1,6 миллиарда пудов ржи, пшеницы — 1,7, а овса — 1,1 миллиарда пудов, а вот в 1928 году (соответственно) — 1,5; 1,3 и 0,8 миллиарда пудов. Средняя урожайность зерновых была в том же 1928 году около 50 пудов с десятины, то есть ниже, чем в 1910 — 1914 годах. Поголовье скота, особенно крупного рогатого, несколько превысило дореволюционный уровень. Это были последние годы относительно спокойного мирного крестьянствования. Заметим, что так называемый социалистический сектор в сельском хозяйстве составлял   тогда   всего   2,7   процента!

15 декабря 1928 года был дан ход новому закону «О землеустройстве и Землепользовании», которым запрещалось предоставление земли бывшим помещикам и другим землевладельцам из принадлежавших им хозяйств и ограничивались права «кулацких хозяйств» на аренду земли. Под последнюю категорию хозяйств подпадали еще сохранившиеся хуторские, «отрубные», однодворные личные крестьянские хозяйства — столыпинский корень крестьянствования. А постановление ЦИК и СНК СССР от 8 февраля 1929 года «О едином сельскохозяйственном налоге и облегчении обложений середняцкого крестьянства» положило начало массовым гонениям на личные крестьянские хозяйства, арендовавшие землю. От налога освобождались маломощные, в основном общинные хозяйства (35 процентов всех хозяйств), а льготы предоставлялись коллективным хозяйствам, тем самым на зажиточные хозяйства возлагалось 30 — 45 процентов всей суммы налогов (общая сумма налога составляла 375 миллионов рублей). Продолжал действовать денежный государственный оброк. Около 720 — 800 тысяч крестьянских хозяйств, или 3 процента всего их числа, было обложено индивидуально с таким расчетом, чтоб больше им не подняться.

Если до конца 1928 года в РСФСР преобладали ТОЗы; то весною и летом 1929 года уже появились первые селения и районы сплошной коллективизации. На 1 октября 1927 года коллективизированных хозяйств было около 11 тысяч, а через год уже 26 тысяч. Весной 1929 года в такие хозяйства было объединено по РСФСР 688 тысяч хозяйств, или 4 процента всех крестьянских дворов. Из 257 самых крупных   коллективных   хозяйств  треть   составляли коммуны, 34% -артели и 38 —ТОЗы. Что тогда представляли собой эти хозяйства? По какому признаку относили их к той или иной категории? Личные же хозяйства считались отсталыми и подлежали уничтожению. В коммунах нобобществлялись лишь предметы личного  потребления, в артелях полностью обобщёствлялись всё хозпостройки кроме  жилых, крупный рогатый и мелкий скот..  В ТОЗах обобществлялся весь сельскохозяйственный инвентарь, посевной материал, рабочий    и    частично    рогатый    скот.

В 1928 — 1929 годах в деревне фактически свирепствовала продразвёрстка, и сопровождавшаяся голодом. На города навалилась карточная система, а торговля  заменялась  прямым  продуктообменом.

К январю 1930 года для успешного про ведения   коллективизации   по   четырнадцати  областям и краям только РСФСР было  сколочено  24 тысячи    групп    бедноты,    в которых   насчитывалось   более   280   тысяч  человек   —   нового   «корпуса   строителей колхозной   жизни»   (вспомним   о   двадцати процентах  крестьян, составивших  деревенскую   «бедноту»).    На   бесконечных   совещаниях,   конференциях,   слетах   говорилось  об   опоре   на   уже   коллективизированные хозяйства.    А    они  по  СССР  на  ноябрь  1929  года составляли  в  среднем 7,5  процента.

А крестьянин уже бежал с земли или пахал и сеял кое-как, не удобряя землю и не ведя севооборота, зерновые бросал по плохо ухоженной яри, а то и по весновспашке. И следом разразились суховеи и засухи, погубившие семь миллионов гектаров озимых на Украине и Северном Кавказе. Урожайность в других областях юга упала, возникла тяжелая напряжённость в хлебозаготовках. 1929 год вошел в историю крестьянства как межевой знак, разделивший крестьян, лично владевших землей и зажиточных общинных, на три категории по налогообложению -на индивидуальнообложенных, индивидуальнообложенных с надбавкой и лишенных льгот по налогу. У тех крестьянских хозяйств, которые лишались льгот по налогу, имущество продавалось по статье 61 Уголовного кодекса, передавалось общественному сектору или индивидуальным бедняцким хозяйствам. Одновременно в том же году ставилась задача сплошной коллективизации только отдельных районов и округов, но с ноябрьского (1929 г.) Пленума ЦК ВКП(б) — уже и областей. Создавался союзный Наркомзем под руководством Я. А. Яковлева (Эпштейна). А ему в помощь были приданы уже созданные колхозцентр (председатель Г, Н. Каминский), союз союзов сельскохозяйственной кооперации (председатель М. Ф. Владимирский — он же Камский), хлебоцентр (председатель Беленький) и трактороцентр.

5 декабря 1929 года была создана комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) для подготовки проекта постановления «О темпах коллективизации в различных районах страны» под председательством Яковлева-Эпштейна. В эту комиссию входило 8 подкомиссий: по темпам и срокам коллективизации,   по    ликвидации   кулачества, по типизации хозяйств коллективизированных районов, по организационным вопросом, по распределению материальных ресурсов, по кадрам, по мобилизации средств, по вопросам культурного и политического обслуживания.

Главными были две подкомиссии: по темпам и срокам коллективизации Г. Н. Каминского и по ликвидации кулачества К. Я. Баумана.

Но мысли и решения пока не облеклись в; конкретные дела. Наркомзем и колхозцентр торопились с коллективизацией прежде всего по РСФСР. Они срочно разработали план коллективизации, а СНК республики утвердил его 11 декабря 1929 года, не дожидаясь окончания работы комиссии Политбюро. В течение 1930 года предложено было по зерновым районам коллективизировать до 90 процентов бедняцко-середняцких хозяйств, а по другим — до 75. И даже было определено количество колхозов, которые надо было создать, — 55 666 (!) е посевной площадью в 24 миллиона гектаров. Число районов сплошной коллективизации было определено в 300 на 12 миллионах гектаров. Крупных колхозов вне районов сплошной коллективизации надо было создать более 1660 на 7 миллионах гектаров посевных. В районах сплошной коллективизации предложено было согнать в общий загон весь рабочий скот, а крупный рогатый — только 80%. В мелких колхозах подлежали обобществлению пашня, инвентерь, рабочий скот, продуктивный скот на 60 процентов.

22 декабря 1929 года комиссия Яковлева, Каминского, Баумана и других предложила коллективизировать крестьянство по стране за 5 лет, в зерновых районах — за 2—3 года, а в потребительской полосе — за 3 — 4 года. В полном «крестьянском раю» — коммунах — должно было жить 25 процентов, неполном — артелях — не менее 50 и предтечах его — ТОЗах — тоже 25 процентов крестьян. И об оплате труда позаботились заранее — авансирование в течение года в счет фактических заработков членов колхозов в размере 50 процентов, а окончательный расчет — в конце года после отчислений в их неделимые фонды и платежей государству. Коллективизацию надо было провести в основном за счет средств самого крестьянского населения, а потому и было оговорено: кредиты предоставляются при условии выполнения коллективизированным населением обязательств по обобществлению орудий труда и средств производства. Еще не закончила работать комиссия Политбюро, но услужливый Наркомторг, руководимый Л. А. Хинчиком, предложил «контрактацию» — плановый переход к продуктообмену между городом и деревней, а потому рынки и базары не потребовались, и вскоре их закрыли. И СНК СССР поспешил издать постановление «О весенней посевной кампании 1930 года». Так завязывался узел управления согнанным в колхозы крестьянством центром из Кремля, сплоченной группой безжалостных парто и бюрократов. Да и легко становилось это делать: сначала отобрали землю, скот и инвентарь, а затем весь наработанный продукт. О чем думать крестьянину? Его освободили от крестьянских забот и передали их Москве, аж в ЦК и СНК! А ТОЗы, артели, коммуны становились только разными формами принуждения и рабства крестьянина. Да, комиссия Яковлева-Эпштейна уже расписала заранее будущее крестьянства, как и где ему жить, чем ему можно пользоваться и чем нельзя, какую ему иметь свободу или совсем ее не иметь. Подкомиссия Баумана указала: сопротивляющихся «кулаков» (первая категория) подвергать госнасилию, вытекающему из диктатуры пролетариата; тех же «кулаков», которые не столь активно сопротивляются (вторая категория) — выселять на окраины СССР; у «кулаков», не проявляющих активного сопротивления (третья категория), конфисковать имущество в колхозный фонд, а их самих брать на положение испытуемых в колхозы без избирательных прав с тем, чтобы они использовались как рабочая сила, почитай, как рабочий скот, и ежели они не исправятся — отправлять туда же, в дальние края. Яковлев-Эпштейн дал точнейшие расчеты о том, сколько в стране «кулаков», сколько ими хозяйств держалось и сколько в них душ кормилось. Этот «великий аграрный деятель» прикинул заранее, что на всех просторах бывшей России во всем крестьянстве наличествовало 5 процентов «кулаков», которые содержали 1,5 миллиона хозяйств с 7 — 8 миллионами душ! Комиссия Политбюро рекомендовала: «С переходом к сплошной коллективизации такая мера борьбы с «кулачеством», как недопущение его в колхозы и исключение из колхозов, недостаточна, что сама жизнь (а не Яковлев, Каминский, Бауман и им подобные) поставила вопрос о ликвидации «кулачества», об экспроприации его средств производства, о раскулачивании».

ПОГРОМ   КРЕСТЬЯНСТВА

Уже более десятилетия новые преобразователи России исправляли крестьянство. Они учили его, как ему жить, воспитывать детей, пахать, и сеять, водить скотину, поднимать сельское хозяйство на «небывалую высоту». Гигантская пропагандистская машина призывала это делать путем натравливания «бедных» на «богатых», «красных» на «белых» — во всеобщем побоище, когда бы брат пошел на брата, сын на отца и отец на сына, иными словами, гнала и гнала крестьянство к краю последней степени одичания и озверения, Никакое настоящее не признавалось, а только будущее. И ради этого последнего расхищалось, портилось, растрачивалось все нажитое народом и его крестьянством за века. За десятилетие небывалой замятни ,смуты и порухи было растрачено народное «добро» на десятки — на сотни миллиардов рублей. Но то была только прелюдия к главному, великому погрому крестьянства. И как ни лгали, как ни ловчили, как ни изворачивались, как ни подступали к тому «великому делу», — оно не получалось, оно расстраивалось, разбиваясь об одну вековую крепость, которой издавна окружало себя крестьянство. Этой крепостью пока еще оставалась семья, живущая в собственном доме, со своим нравственно-духовным миром, куда не всякому дано заглядывать. В этой-то крепости — кирпичике крестьянского мироздания, сокровенном ядре его невидимой жизни — веками творился мир молитвы, надежды, кротости, милосердия, братства и неустанного труда, Ибо каждый крестьянин знал, что семья есть первый, естественный и в то же время священный союз, в который человек вступает на основе любви, веры и свободы. Он в нем научается первым совестным движениям сердца и поднимается от них к таким формам человеческого духовного единения, как Родина и Государство. Потому-то в семье — первооснова Родины! Потому-то семья — первоначальная, исходная ячейка духовности. По. тому-то каждый истинный крестьянин доподлинно знал, что духовный кризис в народе наступает тогда, когда поражается   эта   ячейка  духовности,   Действительно, однажды поколебленная в семье, эта духовность начнет слабеть и вырождаться во всех человеческих отношениях и организациях, И нет ничего страшнее такой беды в народе! Это-то и понимали духовно одаренные крестьяне и берегли семейный очаг, как зеницу она. Злоба, ненависть, насилие, бушевавшие вокруг а городах и мутившие разум их жителей, разбивались о стены крестьянских обителей. Это-то и бесило новых творцов российской истории, вызывало у них страх незавершенности задуманного дела. Надо было любой ценой взять эту крепость для того, чтоб управлять душами людей, чтоб погрузить во тьму бесовщины последний нравственно-духовный оплот народа — его крестьянскую семью. А потому надо было разобрать тыны и заборы деревенских усадеб, распахнуть двери их домов, войти в них, снять святыни из красных углов, загнать семью в общий барак, и не только ее, но и домашних животных — в общий загон. Разгром крестьянской семьи — одного из священных устоев государства — и ее хозяйства был разрушительным ударом по фундаменту. Цель была архипростой: каждый намек на совесть или совестный акт (у самого себя или у других) должен встречаться затаенной иронией или издевательством, — и тогда идея добра, добродетели стала бы человеку ненавистной и отвратительной.

Злобный вихрь смуты ворвался в семейные обители — святая святых крестьянского мира. Именно в них оберегался с величайшим благоговением детский мир — будущее Родины. И никто еще не описал того, что творилось тогда в детских душах, которые веками хранил семейный очаг, защищая их от такого бесовского неистовства. Миллионы детей не понимали, что происходит вокруг, что творят взрослые: и пришлые, и свои доморощенные, местные. Никто больше не учил детвору тому, что семья священна и неприкосновенна — по крови, духу и имуществу, что она — самостоятельное творческое единство, что надо ради нее соблюдать семейную взаимопомощь, любовь и солидарность, что, тоже ради нее, нужно  проявлять духовный характер — в самостоятельности и верности, научаться творчески беречь и обходиться с имуществом   и   землей,   подчинять   начала   частной  собственности семейной целесообразности, применяя для этого высочайшее искусство. Крестьянские дети не понимали: почему два священных первообраза — чистой матери и благого отца — растаптываются, почему авторитет родителей попирается? У родителей, отцов и матерей, была отнята возможность приобщать своих детей к духовному опыту, к свободе, к воспитанию личного характера, к ведению хозяйства, к творению будущей семьи, прочного счастья и общественного благополучия, то есть к становлению их восприемниками созидания cвоей Родины и своего Государства. Некоторые крестьяне видели, как государство и его правители превращали их посредством «экспроприации» и «конфискации» в стадо зависимых и беззащитных рабов Та же участь была уготована и их детям, И понимали, что на место государства, как защитника их духовной жизни, творческой самостоятельности и самодеятель-ности, пришло нечто такое, что не берегло все то священное, ради чего можно и должно любить свой народ, бороться и погибать за него, — сущность Родины, которую стоит любить больше себя, а если нужно, то и умереть за нее.

И не вскрыли бы мы полноты сущности коллективизации, если бы не коснулись еще одного зловещего в ней явления. Крестьянин никогда не отделял себя от тех саврасок, карек, игренек, гнедков, воронков, соловкоз, тех буренок, пеструшек, красуль, кто только и мог создавать ему изобильное хозяйство, кто давал ему материальный достаток, кто придавал ему смысл и радость бытия. Крестьянствование и есть полнокровный мир основанных на любви, радостных, осмысленных взаимоотношений человека и животных, И вот этот мир и был предан небывалому за всю его историю насилию, издевательству, надругательству.

Суровой и мрачной стояла Россия. Она все более становилась похожей на пустыню — духовную, нравственную, материальную, а «преобразователей» жизни захлестывал океан нового варварства. Великой болью отзывалась трагедия крестьянства в умах и сердцах мыслящих людей Отечества. Первый из первых — Александр Васильевич Чаянов, который, может быть, глубже других понимал всю гибельность намечаемых мер по коллективизации. Еще в 1927 году он пытался направить ее в другое русло, чтоб спасти крестьянство. Чаянов предложил план постепенного кооперирования («кооперации коллективизации») — в ходе сравнительно медленной эволюции приложить особые усилия на создание производственных форм. В связи с чем незамедлительно был объявлен мелкобуржуазным профессором, противником социалистического строительства в деревне. Аграрники-марксисты, возглавляемые Л. Н, Крицманом, торопились обосновать классовое расслоение деревни и опасность «кулака», по сути, крестьянского семейного хозяйства. В 1928 году под натиском аграрников-марксистов Чаянов лишается поста директора Института сельскохозяйственной экономики.  Теперь  с  ним  уже  не  считались,  его систему   определения   оптимальных   размеров      сельскохозяйственных     предприятий просто-напросто   отбросили,   а   в декабре 1929   года Сталин назвал крестьянскую и сельскохозяйственную теорию Чаянова антинаучной. Ярославский, Сулковский, Дубровский, Ужанский и другие связали «чаяновщину», «кондратьевщину», «сухановщину» с правым уклоном, «вредительством в сельском хозяйстве». 21 июля 1930 года А. В. Чаянов был арестован за принадлежность к мифической трудовой крестьянской партии. Репрессиям подверглись все, кто его поддерживал гласно или негласно, в том числе ближайшие соратники, выдающиеся ученые сельского хозяйства — Н. Д. Кондратьев, А. Н. Челинцев, Н. П. Макаров. «Вредителей в сельском хозяйстве» искали во всех градах и весях: и находили, и арестовывали, и расстреливали. В тюрьмах, лагерях оказывались ученые-аграрники, агрономы, экономисты, сельские умельцы и мастера, отборные крестьянские хозяева. Лучшая в мире агрономическая наука была разгромлена. Злобствование смутьянов и ненавистников крестьянства достигло апогея: замечательные поэты есенинского круга — Н. А. Клюев, П. В. Орешин, С. А. Клычков, А. А. Ганин, В. Ф. Наседкин, Я. П. Овчаренко (И. Приблудный), П. Н. Васильев и другие были репрессированы и погибли, как и сам С. А, Есенин, за крестьянскую долю.

Шел 1930 год. При ЦК РКП(б) было создано «постоянное совещание» по работе в деревне, в которое вошли Н. М. Анцелович, К. Я. Бауман, А. С. Бубнов, М. И. Калинин, Г. Н. Каминский, Н. К. Крупская, В. В. Птуха, А. П. Смирнов, М. М. Хатаевич, Н. М. Шверник, Я. А. Яковлев. Какие задачи возлагались на это «верховное совещание», точно неизвестно, но то, что ни один из этих «верховных» деятелей не знал крестьянства, бесспорный факт! Впрочем, уничтожителям знаний и не требовалось, нужна была лишь классовая нетерпимость.

В крайкомах, окружкомах и районах создавались боевые штабы для осуществления операции по раскулачиванию и выселению из деревни «контрреволюционных элементов». Штабам было предложено одну часть крестьян ликвидировать полностью, а другую сохранить, но превратить в бессловесную рабсилу, согнав ее в общины-колхозы, то есть, по сути, в лагеря особого типа. И уничтожение, и сселение, и коллективизацию крестьян надо было закончить на Нижней и Средней Волге, Северном Кавказа осенью 1930 го. да, в других зерновых районах — осенью 1931 года. В важнейших зерновых районах подлежало ликвидации 52 тысячи, а выселению в отдаленные места с конфискацией имущества — 112 тысяч хозяйств. Остальные «кулацкие» хозяйства изгонялись за пределы коллективизированных селений.

Сибирский крайком принял встречные планы   по   темпам      коллективизации     на

1930   год: по западным округам увеличение на 36 процентов, по северо-восточным—на  19.  Сплошная     коллективизация должна была закончиться в Новосибирском, Барнаульском и Славгородском районах к 1 октября 1931 года, а в Бийском, Каменском, Кузнецком, Красноярском, Канском — к 1 октября 1932 года. Боевой штаб по борьбе с крестьянством в Сибирском крае действовал быстро и решительно. Общее количество переселяемых на новые земли семей, за вычетом сгоняемых семей на дальний Север, было определено в 50 тысяч. Но комбеды вместе с активистами колхозного движения энергично выявляли «врагов строительства социализма», то есть тех, кто не хотел идти в рабство. И потому планы коллективизации в этом крае перевыполнялись. В Новосибирском округе по плану надо было раскулачить 3800 хозяйств, а махнули 4760.

Средневолжекий крайком и его боевой штаб, руководимый Менделем Марковичем Хатаевичем, постановил: к 5 февраля 1930 пода (в течение месяца!) ликвидировать в деревнях «активные контрреволюционные и антисоветские элементы» в количестве 3000 душ и выселить за пределы коллективизируемых районов 10 тысяч семей. А всего здесь было предложено уничтожить, выселить, ограбить, разорить 25 тысяч семей. Но этот погром крестьянства на Средней Волге был осуществлен в более широких масштабах, чем намечалось по плану.

В Центрально-Черноземных областях планы экспроприации крестьянства и его коллективизации также были с лихвой перевыполнены. На 25 мая 1930 года здесь было изгнано более 8900 семей и переселено внутри области еще 30 тысяч душ. Северный крайком ВКП(б) предложил в кратчайшие сроки ликвидировать первую категорию «кулаков» в количестве, не превышающем 1500 хозяйств {?!). Как видим, заранее была подготовлена разнарядка, по которой предусматривалась ликвидация крестьян путем расстрела или заключения их в концлагеря. Члены семей делились на две категории — трудоспособных и нетрудоспособных. Первые изгонялись в северные необжитые районы, а вторые сселялись на худшие земли (чаща всего на болота) того же района. И опять разнарядка: раскулачивание крестьянских хозяйств не должно превышать 3,5 процента общего числа хозяйств. Такого история России еще не знала — стариков и детей отнимать от сынов и дочерей, отцов и матерей! Указывались и сроки конфискации имущества: по первой категории — к 20 декабря, по второй и третьей — к 20 марта. Райисполкомы передавали вклады, конфискованное имущество и средства производства в колхозы в качестве взноса бедняков и батраков с зачислением в неделимый фонд колхозов, эти же источники использовались для погашения долгов государству и кооперации. Коллективизация и уничтожение крестьянства в Северном крае отличались особенно быстрыми темпами. Например, в Вологодском округе уже к маю 1930 года отчетная цифра достигла более  52  процентов.

Все чаще звучало  по  всем   селам   и  деревням:   «Не   пойдешь в  колхоз — кулак!»

Или: «Мы делаем кулаков на пленумах сельских Советов как нам надо!» Грабеж, насилия и издевательства над людьми охватили всю многострадальную Россию. Все это выдавалось за успехи коллективизации, которыми гордились, о которых рапортовали руководители: Нижегородской области — Жданов, Ленинградской области   —   Киров,          Северо-Кавказского края — Андреев, Сибирского края — Эйхе, Средневолжского края — Хатаевич, Нижневолжского края — Шеболдаев, Центрально-Черноземной области — Варейкис, Казахстана —- Голощекин, Московской области — Бауман, Украины — Постышев и Чубарь, Белоруссии —- Гай и многие другие.

Среди руководителей особенно выделялся цареубийца Шая Исаакович Голощекин, соратник Свердлова, Белобородова (Вайсбарта), Войкова, Юровского. В 30-е годы он громил крестьянство Казахстана, возглавляя боевой штаб по ликвидации «кулачества». Известный террорист В. Л. Бурцев говорил о нем: «…участник многих экспроприации, человек, которого кровь не остановит, палач жестокий, с некоторыми чертами дегенерации…», Голощекин развернулся с большим размахом: сотни тысяч крестьянских семей и скотоводов-казахов были расстреляны, сосланы в лагеря. Есть сведения, что там сгублено до трех миллионов русских и казахов,  но   число   это  требует  проверки.

Эти активные вдохновители и строители нового сельского мира, собравшись на XV! съезд ВКП{6), проходивший в разгар коллективизации летом 1930 года, бурно поддержали лозунг Сталина «О сплошной коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулачества как класса». Съезд горячо приветствовал доклад Кагановича, в котором говорилось «о социалистическом переустройстве сельского хозяйства и ликвидации кулачества как «класса» и доклад Яковлева-Эпштейна. «Преобразователи» России учили с трибуны, как сеять и жать хлеб, как распределять урожай, как изгонять «кулаков», как понижение качества обработки земель компенсировать увеличением посевных площадей, как крестьянину превратиться в палаточного рабочего, как сделать корову «фабрикой молока». И никакого дела им не было до страданий отцов и матерей, сестер и братьев, сыновей и дочерей, стариков и старух, детей и подростков, которые миллионами шли на заклание ради осуществления их бредовых идей, шли на Север с Украины, Дона, Поволжья, Кубани, центральных черноземных областей, — с юга Сибири и Казахстана на болотный, холодный север Нарымского края. По Енисею, Оби, Иртышу, Белой, Волге, Каме, Сухоне, Северной Двине, Печоре тянулись на Север баржи-тюрьмы, забитые людьми как скотом. Еще и в наши дни очевидцы помнят, как каждый день в течение мая—октября 1930 года мимо Ростова Великого гнали под конвоем по дороге партии ссыльных крестьян по 80—100 человек в каждой и как за ними шли две-три повозки, подбиравшие умерших. Голод и болезни   неумолимо      косили   несчастных,   и немногие доходили до Вологды, а тем более до Котласа и Архангельска. Трупы валялись по обочинам дорог. Слезы и стон неслись по всем трактам и рекам. Местные жители, видя это, обливались слезами, но под страхом расстрела не смели подходить к гонимым, голодным и холодным. Власть заклеймила изгоняемых крестьян прокаженными и навсегда объявила их вычеркнутыми из памяти народной как злейших врагов. В одном Спасо-Прилуцком монастыре (Вологда), превращенном в пересыльный лагерь, погибли только от тифа десятки тысяч крестьянских душ. В наши дни, спустя 50 лет, мы сполна расхлебываем изуверство, совершенное над крестьянами!

Погром крестьянства происходил по плану комиссий Яковлева-Эпштейна и Молотова-Скрябина. От месяца к месяцу росли и расползались, проникая во все уголки сельского мира, грабеж имущества, передел земли, злоба и зависть, подслушивание и доносительство. Всесоюзный староста М. И. Калинин называл все это прививкой крестьянству, абсолютно необходимой для здорового развития колхозного организма. Но можно ли было построить благополучие одних за счет горя и страданий других?

По имеющимся публикациям в нашей научной печати, за 1930—1931 годы экспроприации подверглось более 569 тысяч хозяйств. Не меньшее количество хозяйств «самораскулачилось», бросило свои насиженные усадьбы и политую потом землю, бежало в города, переселилось в другие районы, пополняя рабочий люд лесной промышленности и строек. В одном только селе Бугры Новосибирского округа из 400 дворов более 300 сами ликвидировали свои хозяйства! А по всей стране? Так что план, намеченный комиссией Яковлева-Эпштейна по ликвидации полутора миллионов крестьянских хозяйств с 7—3 миллионами душ, был с лихвой перевыполнен. А там, где коллективизация шла туго, где крестьяне еще как-то сопротивлялись насилию, объявлялись высшие чины государства. Прежде всего неукротимый Каганович, выезжавший на Украину, в Воронежскую область и Западную Сибирь. И где бы он ни появлялся, насилие над крестьянами достигало невиданного размаха. К осени 1932 года крестьянство Северного Кавказа, Поволжья, Дона и Украины было обескровлено до такой степени, что хлебозаготовки здесь провалились. Для исправления дела туда были направлены полномочные чрезвычайные комиссии. На Украину выехали Молотов со своими подручными, а на Северный Кавказ — Каганович, прихвативший с собой Микояна, Чернова, Шкирятова, Юркина, Ягоду. Десятки тысяч семей с Украины были отправлены в лагеря и расстреляны. Каганович и его «опричники» приказали выселить на Север всех жителей 16 крупных станиц — Полтавской, Медведковской, Урупской, Башеевской, Темиргоевской, Пашковской… И здесь десятки тысяч семей крестьян-казаков были обречены на лагеря, голод и смерть. Большая часть Кубанского края после нашествия орды Кагановича была парализована, ограблена и запустела. Станицы были заселены беднейшим людом из Нечерноземья. Идеи Свердлова и Троцкого 1919 года по ликвидации казачества рьяно продвигал в жизнь их соратник Каганович в 1932 году. Видимо, за эту «великую заслугу» он был вскоре назначен заведующим вновь созданного сельскохозяйственного   отдела  ЦК  ВКП(б).

Время шло, но погром крестьянства не стихал. Был придуман новый предлог— «кулаки» творят «подкулачников», а последние разлагают окружающее население. Те и другие — основное препятствие колхозному движению! С помощью политотделов МТС и совхозов — детища Кагановича — выискивали «скрытых кулаков и подкулачников», конфисковывалось их имущество, а самих «врагов» сгоняли в лагеря или расстреливали.

По сути это был геноцид целого народа. Даже те сведения о коллективизации, которые недавно привели в «Правде» (26 августа и 16 сентября 1988 года) В. П. Данилов и Н. П. Тепцов, заставляют содрогнуться: ведь за цифрами стоят живые люди, наши соотечественники, старики и дети, слезы, горе и неисчислимые страдания.

За десятилетие, с 1917-го по 192? год, было экспроприировано 1,3 — 1,4 миллионов крестьянских и около 900 тысяч казачьих хозяйств, а спустя пять лет, к 1932 году, вместе с казачьими хозяйствами — уже 3,5—3,8 миллиона, имевших 18— 19 миллионов душ1. Но экспроприация крестьянских хозяйств не стихала и полыхала и в 1933 году. Остановимся на этом году и подведем итог.

Как мы видели, в селе Елиново на Алтае только в 1929—-1931 годах было ликвидировано более 20 процентов крестьянских дворов, а в соседнем селе Коргон — около 25. То же и в других селах и деревнях Сибири, Поволжья, Вологодской области и Урала, А на Дону и Кубами было экспроприировано более 50 процентов казачьих хозяйств. Что стало с Терским, Уральским, Сибирским, Астраханским, Оренбургским, Забайкальским, Семиреченским, Амурским и Уссурийским казачеством и его хозяйствами — сведений мало. Но одно несомненно — они были также разгромлены в не меньшей степени. Потому не будет преувеличением сказать, что к 1933 году коллективизация, начавшаяся еще в 20-е годы, учинила погром более 25 процентов всех крестьянских хозяйств, или более 6 миллионов дворов, имевших самое малое 30 миллионов душ, а с учетом экспроприированных казачьих хозяйств, раскинувшихся от Дона до Уссури, — намного больше. Цифра 6 миллионов крестьянских дворов примечательна! Припомним, что к началу 1917 года 5,8 миллиона дворов подали заявления на выход из общины. Как было их не приметить зачинщикам и смутьянам еще до 20-х годов, а потом, после 20-х, комбедам и  их  активистам, —  и  не взять  их заблаговременно на учет, И когда пришла горячая пора расправы, всех их, столыпин-цев, не только рубанули под корень, но и выкорчевали! Все десять пет неустанного труда П. А. Столыпина, его соратников по усовершенствованию и укреплению крестьянского строя пошли прахом.

Первые концлагеря и спецпоселения изгнанных крестьян появились еще задолго до сплошной коллективизации, но с весны 1930 года они стали множиться по всей обширности Сибири, Крайнего Севера и Урала.  Поручением СНК СССР от 1 апреля 1930 года были созданы целые переселенческие управления и руководимые ими спецокруга, для которых были выделены тоже специальные земельные фонды — около 1,3 млн. гектаров, в том числе в Западной Сибири 710 тысяч и в Казахстане — 615 тысяч гектаров, Например, в Северном крае переселением «кулацких семей» руководила специальная краевая комиссия в составе Комиссарова, Щипрона и Мотина (опять тройка!). По плану этого переселенческого управления надо было для начала построить 94 поселка-лагеря — по  520 семей  в каждом.

Было   ясно,   что   сосланные       крестьяне рассматривались     как   бессловесный   скот, который  насильно  гонят и  расставляют   на кормежку   и   работу,  да   еще   приучают   к досмотру  друг  за  другом.  А  когда  изобрели  еще  один  вид  душегубок —  «великие стройки», такие, как «Большая Волга», «Беломорбалтканал»,   «Канал   имени   Москвы»,   —   сотни   тысяч   крестьян   попали   в лапы  лагерных   палачей,   которых   пригрел Гершель   Ягода   —   ставленник   Свердлова. Подручными Ягоды были Агранов —    Сорензон,  Берман,  Раппопорт,  Коган,  Фирин, Френкель,  Сольц,  Успенский,  Жук  и  другие,   безымянные   могилы   в   окрестностях этих   строек,   в   которых   лежат   сотни   тысяч   (а   может,   и   миллионы?)   замученных крестьян,—   свидетельство   злодеяний   этих палачей.  Мелькают   в  печати  сообщения о том,   что   более       100  тысяч    лагерников строили только канал Волга—Москва, создававшийся ради того, чтобы сделать столицу портом пяти морей. После осуществления этой бредовой идеи — завершения канала — газеты   писали,   что   за     «хорошую работу»  и  после  «успешного перевоспитания»   было   «освобождено»   около   50   тысяч   человек.  А   где   остальные?   Никто   не считал жертвы  крестьянства при  сооружении  Рыбинского  водохранилища  и ГЭС.  А в   результате—гигантская      экологическая катастрофа      общеволжского      масштаба! Все  «великие  стройки»  кончились  полным крахом   и  лишь   расширили   пределы   экологического преступления.

При сооружении только одного Рыбинского водохранилища была убита богатейшая житница страны — Молого-Шекснинская низменность, издавна звавшаяся Северной Украиной. Здесь под пустынную воду ушло более 500 тысяч гектаров плодороднейших сельскохозяйственных и лесных земель, 740 сел и деревень и два городка, среди них древнейший ярославский град Китеж — Молога. Из этих поселений было изгнано более 150 тысяч жителей…

Полный  список  погромщиков  и  палачей еще   предстоит   раскрыть   народу.   На   Северном      Кавказе   от   ОГПУ      насильничал Фридберг.  Пилер — в  Средней  Азии,  Круковский —  в Узбекистане, Раппопорт —  в бывшем Сталинском крае, Заковский (Штубиц) — в  Западно-Сибирском крае, Дерибас — в  Дальневосточном крае,  Золин — в Казахстане, Райберг — в Северном крае, Соколинский — в Винницкой области, Карлсон — в Харьковской, Нельк — в Смоленской, Блат — в Западной, Реденс — в Московской, Драбкин, Литвин и Шапиро — в Ленинградской,   Райский    —     в   Оренбургской, Балицкий — в Киевской (все — уполномоченные  ОГПУ).  В   ряду  тех  же  палачей  были  видные  работники  ОГПУ—НКВД тех лет  — Трилиссер,  Мейер,  Кацнельсон, Курмин,  Вуль,  Рюмин,     Рыбкин,    Гродисс, Формайстер, Розенберг, Минкин, Кац, Шпигельман, Патер, Дорман, Сотников, И, Иванов, Юсис, Гиндин, Зайдман, Вольфзон, Дымент, Абрампольский, И. Вейцман, М. Вейцман,   Б.   Гинзбург,   Баумгарт,   Е.   Иогансон, Водарский, Абрамович, Вайнштейн, Кудрин, Лебель,  Гольдштейн,  Госкин,  Курин,  Иезуитов, Никишов и другие.

Сколько в тех лагерях, спецпоселениях, тюрьмах и душегубках погибло крестьянских душ? Из 3,5 миллиона «кулацких семей», насчитывавших около 17 миллионов крестьян от старых до малых, не менее половины угодили в концлагеря и спецпоселения в отдаленные районы, где их погибло около 7 миллионов душ. Вместе с избитым казачеством число жертв социального эксперимента составило около 11—12 миллионов. И корчилась в страшных судорогах бесхлебья Россия. Она уже не только не жила, но умирала от небывалых издевательств и пыток. Но без роздыха работал «Экспортхлеб», руководимый Давидовым-Сульфсоном. Сколько умерло тогда крестьян? Помалкиваем! Прорывается в печати цифра в 7 миллионов душ, погибших в муках голода.

И  после XVII съезда  ВКП(б), проходившего  в   начале   1934   года   и   признавшего «громадные  победы   социализма  в  нашей стране»  (из  вступительного слова Молотова на съезде), начался новый этап коллективизации  и  наступление не единоличника. Сталин   на   съезде   заявил:      «Дальнейший процесс.      коллективизации      представляет процесс  постепенного  всасывания  и  перевоспитания   остатков   индивидуальных   крестьянских   хозяйств       колхозами»,   Бухарин клял  себя  за  преступления  перед партией и  рабочим    классом  в том,  что   он     шел «против чрезвычайной и заостренной борьбы, которая потом вылилась в лозунг ликвидации   кулачества   как   класса.,,    против решительного  курса  на  переделку  мелкого  крестьянского  хозяйства…».  Жданов  на том же съезде предложил  покрыть  Волгу электростанциями,  а  Киров     восторженно говорил   о   «Беломорбалтканале»:      «Такой канал, в такой короткий срок, в таком месте   осуществить — это   действительно   героическая работа, и надо отдать справедливость нашим чекистам, которые руководили этим делом, которые буквально чудеса сделали». (И ни слова о сотнях тысяч погибших и замученных здесь людей палачами из ЧК, о которых уже шла речь!)

С июня 1934 года начался погром последних крестьянских хозяйств, еще не охваченных пожаром коллективизации. Тогда насчитывалось 9 миллионов личных крестьянских хозяйств (35 процентов всего крестьянского населения), обрабатывавших 15,7 миллиона зерновых посевных площадей (около 15 процентов всех площадей). Эти хозяйства составляли золотой фонд страны. К 1937 году все они были в основном ликвидированы: одна часть крестьян была загнана в колхозы и совхозы, другая — выслана в различные спецпоселения, а какая-то часть — скрылась и пополнила города, промцентры и стройки. Жертвы крестьянства в тот период составляли многие миллионы. Вспомним, как в августовские жатвенные дни 1937 года брали на Алтае по этой «линии» отборных хлеборобов прямо со жнеек. И то же делалось по всей многострадальной России. Так за 20 лет завершился тотальный погром крестьянства. А что означают эти страшные слова?

Крестьянство — это соль народа, его плоть, ядро его души и духа. И что же сталось с этими солью, ядром? Прошло 23 года после 1917-го, а прироста населения не произошло. А где те 400 миллионов жителей России, которые в 1913 году прогнозировались демографами на 1985 год (чего так боялись тогда западные обозреватели)? Минул 1985 год — и вместо 400 миллионов ныне государство насчитывает лишь 280. Недостает ни много ни мало 120 миллионов душ! А коренные жители — русские, становой хребет всего Отечества? К тому же 85-му году их должно было быть, по прогнозам, не менее 260 миллионов душ, а имеем, по переписи 1979 года, около 137 миллионов. Огромная, горькая и печальная недостача! А что сказано об азиатских пространствах, которые заполнялись Переселенческим управлением,— нынешние Алтайский и Красноярский края, Читинская, Амурская, Иркутская, Кемеровская, Омская, Курганская, Тюменская, Актюбинская, Восточно-Казахстанская, Кокчетавская, Кустанайская, Павлодарская, Северо-Казахстанская, Семипалатинская, Целиноградская, Тургайская области? В канун революционных событий там уже проживало 23 миллиона человек, а в 1979 году лишь около 26 миллионов. Более чем за 40 лет прибыло населения всего 3 миллиона! Видим, что и на азиатских землях народ фактически не прирастал.

О внутренних причинах замятни сказано было много, а о внешних — только мельком. Но, как бывает в истории, эти силы действуют рука об руку.

В Копенгагене незадолго перед нашей небывалой смутой был создан «Институт по изучению последствий войны», где была провозглашена идея о том, что «ключ к будущей мировой истории лежит в разгроме   исторической   России».  Тот  «институт»   организовал   и   возглавлял   международный  торговец   и  банкир  —  шулер Израиль   Лазаревич   Гельфанд-Парвус   —   он же   Молотов,   который   вместе   с   Троцким разжигал  смуту  в   С.-Петербурге   в   начала века.   А   сокрушение   исторической   России было   невозможно   без   погрома   ее   крестьянства   и   разорения   ее   сельского   хозяйства.   И   для   того   были   использованы и  международная  пропаганда,     и террор государственных деятелей и верных долгу соотечественников, и финансирование смуты, и слияние двух фронтов — внешнего и внутреннего — в  один  фронт,  И  успех был   достигнут:   именно   наше   крестьянство попало  не только в  большую отечественную  замятию,   но  и  в  мировую.  Только  с  1902  по   1912   год  террористами   «от революции»   было  зверски  убито     около 1000   представителей    власти,   занимавших ведущие посты  в  государстве  и его правоохранительных    органах,    и   более    1200 из  них ранено.  И сторицей  окупились зарубежные  капиталы,   вложенные  в  раздувание   в   России   такой   замятни,      которая вылилась   в   небывалую   смуту   и   погром, Ясно,   что   ограбление   Отечества   и   особенно   его   вековых     народных     святынь, всего   его   культурного   наследия,   начатое е 20-е годы и потянувшееся на десятилетия, являлось лишь  способом обогащения тех   международных   политических      авантюристов     и финансовых  заправил,  которые знали, зачем  они делают  замятню  и смуту  в   России.   Вспомним:   по   Брестскому миру Россия, кроме потерянной территории,   должна   была   заплатить   Германии контрибуцию       в   6   миллиардов   рублей. Выплатила,   как   известно,   около   1   миллиарда  —  частью зерном  и другими  товарами,   частью   золотом,   которое      потом ушло   на   уплату   Германией   контрибуции странам   Антанты.   А   откуда   брались   огромные средства  на  подготовку и проведение   многих  революций   в   других   странах?  Как   в   1914  году  втянули  Россию  в войну,  чтобы помешать  ее  историческому развитию,   так  сорок   лет  она   и   продолжалась,  не  стихая,  охватывая  всю страну, все населенные  веси  и  грады,  И как  тут не   вспомнить   пророчество  Ф.  М.  Достоевского, высказанное героями его романа «Бесы»:   «…чрез   разные  подкидные   листки   иностранной   фактуры,   сомкнуться      и завести кучки с единственной  целию всеобщего  разрушения,   под тем предлогом, что   как   мир   ни   лечи,   все   не   вылечишь, а срезав радикально сто миллионов голов и  тем  облегчив  себя,  можно  вернее  перескочить   через   канавку…   к   исполнению великой  задачи».  И в  сорок лет действительно   поднажали   и   срезали   эти      сто миллионов голов! Народное тело государства,   разлагаясь,   сгорело,  как   на    гигантском костре,  в социальной смуте, во всеохватном   погроме,   в   уму   непостижимых растерзаниях   и   в   небывалой   по  ожесточенности  войне.  В  том  сорокалетнем  лихолетье   именно   крестьянство       испытало на   себе   все   ужасы   травли,     гонений      и убийств,  которые  оно  не  знало за  всю историю Родины.

Историческая Россия испила горькую чашу смертельного напитка, от которого она  с трудом выздоравливает. Ныне она, протирая глаза, видит все ужасы погружения ее — некогда нравственно-духовной и правдоносной, Могучей и богатой— в пропасть бездуховности и безнравственности, бесправия и нищеты. Она но только видит, но и глубоко осознает, как пытались и еще пытаются использовать ее как колонию, разворовывая ее ресурсы, стремились и еще стремятся грабить ее народ, растаскивать ее культурное наследство, т. е. господствовать над ней во всех отношениях. Вот чем для России обернулось то, что она и ее народ пренебрегли опасностью внешних разрушительных  сил.

Более 400 лет Россия стояла непоколебимо, избегая и не допуская земской и всенародной смуты, которой могли бы воспользоваться ее ненавистники. Но вот в XX веке она позволила сделать и то, и другое. И это второе ее историческое наказание за беспечность, забвение законов нравственно-духовной жизни, за нелюбовь к Родине и Отечеству. Это последнее планетное событие, случившееся с Россией, как и первое, происшедшее с ней в ХШ веке, чрезвычайно грозно и судьбоносно для ее будущего. Й хватит ли у нас мужества, воли, терпения, знания, упорства, чтобы вывести Россию из той небывалой в ее истории грозы? Надо вывести, ибо вместе с закатом России рухнет весь мир, созданный за последние почти 2000 лет Христианской культуры. Потому, пока не поздно, пора остановить великую замятню духовно, нравственно, физически, законно, государственно, повсеместно, как хотите, и начать с того, с чего качали в середине XIX века, с чего начал П. А. Столыпин и его сподвижники, с чего пошел бы А. В. Чаянов и его соратники. Два-три года, может быть, пять лет   нам  отпущено,  чтоб  поправить   дело.

КАК  НАМ  СМИРИТЬ ВЕЛИКУЮ   ЗАМЯТНЮ!

Но что же не дало сельскому хозяйству вовсе погибнуть? Полный ответ на этот вопрос еще не искали, но одно несомненно, что оно чудом уцелело, и спасла его только приусадебная земля, личные подсобные хозяйства, та, пусть неполная, личная собственность на землю, которая является его неотъемлемым нравственным достоянием.

Около 18 миллионов в довоенные и 16 миллионов в шестидесятые годы крестьянских семей, имевших приусадебную землю, которую они считали в глубине души своей, неотчуждаемой, передаваемой детям, спасли народ от погибели. И с каким бы упорством партийная и государственная деятельность ни пыталась убить эти личные хозяйства, прикрываясь якобы социальными благами, ей это не удавалось. Потому что они есть сама жизнь народа, которую он берег как зеницу ока. В наши дни личные хозяйства, насчитывающие 52 миллиона участков, вместе с садовыми дают 24 процента всей сельскохозяйственной продукции, а по картофелю, мясу и молоку свыше 50 процентов. Тем и держимся ныне, как и держались за все десятилетия смуты  и

порухи. А убери мы эти хозяйства — настанет нам конец!

И конец этот может оказаться близким! вместе со сходом с исторически выверенного, истинного пути крестьянства покатилось туда же сельское хозяйство, а за ним и все народное хозяйство. Наше государство в своей истории с трудом дотянуло до 90-х годов XX века только потому, что оно все же не железнодорожный состав и не автопоезд, которые сходят с пути в пропасть в считанные секунды, но сложнейшее нравственно-духовное и материальное образование планетного характера, которое может катиться по наклонной плоскости к своей гибели десятки лет, а то и значительно больший срок. И что в таком огромном образовании является главной укрепой и что в нем следует хранить как зеницу ока?

Уже говорилось о том, что в историческом бытии народа крестьянский и земельный вопросы являются самыми главными, от решения которых зависит жизнь или смерть государства. Разрешил ли эти вопросы наш народ? Из приведенного повествования стало ясно, что в 1906—1916 годах он стоял близко к разрешению этих судьбоносных вопросов. На протяжении же последних 70 лет он не только их не разрешил, но еще более запутал, затемнил, не разъяснил, т. е. сделал неподъемными. Крестьянский строй под накатами внешних и внутренних сил стремительно  падал  низ,  разваливаясь.

Как-то в 60-е годы, в разгар хрущевских потуг исправить сельское хозяйство, на совхозном собрании в селе Топольном спросили столетнего деда Афанасия Осиповича Зиновьева, тоже записанного в 30-м году в «кулаки», сосланного в ссылку в Нарымский край и спасенного оттуда вместе с семьей орденоносным сыном Макаром, о том, верит ли он теперь в подъем крестьянского дела? Дед Афанасий Осипович ответил: «Ничего у вас не получится и дальше все полетит прахом в тартарары. Крестьянствование — это святое дело и его надо справлять Духом Святым, духовными людьми, а не козлищами, как вы здесь сидящие!» Я много раз думал над высказыванием этого старожила, рожденного в послереформенное время Александра II, — и всякий раз находил в нем великую правду, без которой не ожить, не оправиться от недуга ни крестьянину, ни земле.

Крестьянин — это прежде всего крещеный человек, а уж потом мужик, земледелец или земледел, селянин, поселянин. Встарь крестьяне носили разные житейские названия — люди, сироты, серебренники, рядовые, исполовники, изорники, огородники, кочетники (рыбаки), ролейные закупы (поселенные на чужих землях), черносошные (на общинных землях), черные люди, огнищане и другие. Но все они были крёсы, вскрёсы, т. е. люди, способные к воскресению, к оживанию в мирском значении. Никогда ни о ком из них не говорилось, что «не быть ему кресу, не ожить, не оправиться от недуга, не властвовать, не исполнить воли своей». Крестьянство — это прежде особое состояние   духа   крестьянина,      а   уж   потом его знания, дело, землепашество. Крестьянствовать — это прежде духовное делание, а уж потом земледелие, хлеборобство, животноводство. Потому крестьянствовать значило то же самое, что и крестовать — вступать а крестовое братство и тем оживать в миру. Потому быть крестьянином значило то же самое, что быть крестоносцем — носить не только нательный крест, но и крест мирских бедствий. О том и говорилось: «крестьянину крестовать — грехи мира поднимать!»; «за грехи отвечать — крестьянину не бедовать»; «родился, не крестился, не умер и не живет?»; «жил не крестьянин, умер не родитель»; «жил не сосед, помер — не крестьянин»; «не крестился — лучше бы не родился!». Крестьянин, крестьянство, крестьянствовать — прежде всего состояние духа народа, его духовное единство, его никем и ничем не расторжимый Союз!

Стало быть, крестьянин — это тот, кто постоянно нес тяжкий крест не только бремени кормления народа, но и сохранения его нравственно-духовного здоровья, оберегания святости памяти народной и духовного стремления к достижимой на земле абсолютной правде. Эта правда раскрывалась только духовным подвигом! Тот подвиг — вот что такое жизнь крестьянина, крестьянства, вот что такое крестьянствовать! Тот подвиг проявлялся в незатухавшем горении, радении, нестихавшем творении крестьянской души! Он прорастая в том, кто действительно святил, знал, умел, трудил, преображал, прибавлял! В житии крестьянина всегда лежало, как самое изначальное, святительство земли своей, которая и откликалась на него неисчислимыми дарами. Отсюда проистекал крестьянин как умелец, знаток, художник, труженик. Земля была для него не столько мастерской, сколько Святилищем — Храмом! Вне такого Святилища не было и не будет крестьянина! Крестьянин не помышлял жить на земле, не освящая ее постоянной молитвой. Он не начинал сев хлебов без того же его освящения. Он не выгонял скот на пастбище, не строил дом, не клал в нем печи, не сооружая сарая, колодца, овина, гумна, мельницы, моста без того же их освящения. Он не допускал и рождения новой жизни растений и животных, опекаемых и поддерживаемых им, без того же святого действа. И то, что теперь нередко любого работника, причастного к сельскому хозяйству, называют именем крестьянина, — не может не вызывать горькую обиду за принижение великого значения смысла того имени. В наши дни истовая крестьянская душа догорает только в тех, кто, умирая на холодной печи, оставаясь в своем заброшенном селения, кто, приближаясь к смерти, не оставляет своих родных пепелищ — святой земли, политой потом и кровью, горючими слезами многих поколений, и могил своих дедов и бабушек, отцов и матерей. И кто знает, сколько таких последних крестьянских из могикан лежат на остывших печах, непохороненные годами!

В   главных чертах крестьянствование и теперь   выступает  как   нерасторжимая  совокупность   неравных,     но      равноценных, процессов, а  именно;  духовных как проявление   всеединого,   надмирного  приятия мира,-   нравственных  как проявление любви,   долга   и  дисциплины;   художественных как проявление красоты и качества бытия вещей;   познавательных  как стремление к изучению тех законов, которые правят вещами   и  их  судьбою;   телесно-мускульных как  творение  вещей  и  одушевлений     их бытия;   общественных     и   правовых      как обеспечение организации совместной жизни   и   требование  верного  распределения правовых полномочий и обязанностей.

Во все эти никем и ничем не расторжимые и не разъединяемые телесно-душевно-духовные

процессы   и   составляют   как   а прошлом, так и ныне первооснову крестьянствования.    Внутренней,   онтологический сущностью  его  выражения   является личность крестьянина, его семья, сообщество семей – род. Все они — соборные личности. Эти неизменные объекты, лежащие в основе крестьянства и крестьянствования, как  сложного процесса,  есть органически живые единства, те фундаментальные, глубинные  ячейки,  где   прядутся  нити,   проходящие   сквозь   души   людей   и  связующие их в соборность. Именно а них возникают первичные неразрывные узлы духовного  брачно-семейного     и  национального единения,  а  также  памяти,     общей судьбы множества людей.

Но эти органические, онтологические единства, слагающие крестьянство как целое, окружены как бы другими внешними единствами, столь же необходимыми для первых. Их неразрывная совокупность есть все время живущая, пульсирующая «плазма», в которую погружено сосредоточие крестьянского мира — личность крестьянина, его семья, ее сосемья.

Это сосредоточие крестьянского мира непосредственно окружено нравственно-духовным слоем, истекающим из его онтологии и включающим три подслоя — духовный (взаимоотношение с высшим миром), нравственный (любовь, долг, дисциплина), художественный (улучшение мира, качество и красота вещей). Из него истекает эколого-хоэяйственный слой, который включает также три подслоя — познавательный (знание экологических законов), хозяйственный (умение взаимодействовать с вещами, землей), экономический (бережение вещей, аскетизм, самоограничение, обилие, достаток). Последний общественно-правовый слой обнимает предыдущий, пронизывая его, и состоит тоже из трех подслоев — общественного (совместная жизнь и труд), правового (распределение прав, полномочий и обязанностей) и социального (справедливое распределение продуктов труда, ограждаемое законом). В повседневной жизни эти внешние слои и их подслои выступают как видимые устои и подпоры глубинного сосредоточия крестьянского мира. Глубинное духовное ядро крестьянства — личность крестьянина, его семья, — и его внешние устои и подпоры  составляют  сутькрестьянского строя в живом, а не безжизненном, отвлеченном его понимании.

Как видим, во главе угла всего крестьянского строя лежат трудовая крестьянская личность и ее семья, возникшие на заре человечества и пережившие всю историю и все ее потрясения, показав невиданную стойкость и выживаемость. Они есть то, что вечно и непреложно, как само мироздание, что не подвержено процессу полного разрушения, что   хранится   всетворящим  духом!

Как только хотя бы один из указанных устоев крестьянского строя или хотя бы одна его подпора разрушаются, выводятся из жизни, так начинается тот процесс, который правильно называют раскрестьяниванием. Наша страна давно переживает именно такой кризис! Но полный крах крестьянского строя наступает тогда, когда делается покушение на святая святых— на’жизнь его глубинного духовного ядра— личность крестьянина и его семьи. Тогда наступает гибель народа, государства, Родины, Отечества! Раскроем это явление более подробно. Крестьянствование и крестьянский строй возможны только тогда, когда есть подлинная личность крестьянина как духовного существа. Духовное понимание человека-крестьянина видит в нем самостоятельного носителя веры, любви и совести. Крестьянин — творческий центр, и как таковой нуждается в свободе и заслуживает ее. Он есть самостоятельный субъект права и правосознания, он есть живая основа семьи, Родины, Отечества, нации и государства, источник самой культуры, нравственности, политики, труда и хозяйства. Вот почему безумно гасить этот творческий очаг на земле, ибо обойтись без него невозможно! Давно известна истина, что государство существует до тех пор, пока личность заботится о справедливом и правильном использовании своего имущества и после ее смерти в лице наследника, который должен воспринимать, оберегать и производительно использовать наследие предков, всего прошлого. Непрерывность имущественного владения, связь исследователя с наследником основаны на той идее, что жизнь и деятельность нового поколения есть естественное продолжение жизни и деятельности отошедшего поколения, что отцы продолжают жить в детях. На том и устанавливается имущественное преемство. Если закон имущественного преемства или его наследования не соблюдается в государстве, то оно и его народ оказываются в пропасти разложения, нищеты, голода, бедствий и даже смерти. И именно такую трагедию пережил наш народ  и  еще  переживает!

Но по какому праву нашей стране навязали идею о том, что крестьянин не является духовным существом, а только материальной величиной, не творческим центром, а рабоче-мускульным, не самостоятельным субъектом прав, а зависимым объектом, подлежащим властным и неумолимым распоряжениям. Такой человек уже не есть крестьянин! Ему нужна не вера, а сообразительность, не творческая инициатива,  а  дисциплина,    понукание     и палка, не любовь, а классовая вражда, не совесть, а классовое самосознание. И результаты появления такого человека :— подневольного, злого и пошлого раба — очевидны, о них много говорилось выше. Такой озверевший духом человек не может созидать, а только, погружаясь в замятню и следующую за ней смуту, устраивает погром хозяйства и развал государства.

А огромное количество энергии, которое растрачивалось и еще растрачивается для того, чтобы осуществлять хозяйственное и культурное «всепредвидение», «всеучет», «всеруководство»? Разве это не попытка заварить в кипящем котле всенародной муки искусственного человека и столь же искусственную и ненужную жизнь для того, чтобы руководить всеми поступками и делами личности? Такая попытка противоестественна и безнадежна! Разве не бесплодна и попытка растрачивать огромные силы на возвеличение этого опыта в мировом масштабе, на то, чтобы внушить другим народам будто бы именно этот безнадежный способ хозяйствования и есть самый лучший и перспективный? И эта попытка не только бесплодна, но и гибельна!

Человеку дано священное право вкладывать свою жизнь в жизнь земли, в жизнь непосредственно окружающего мира как его живого дополнения, что и должно ограждаться законом, правопорядком и государственностью. Не понимать этого, препятствовать этому — продолжать приравнивать людей к каторжникам или хозяйственным кастратам.

Сделаем же так, чтобы вся земля с ее кедрами, грунтами, почвами, водами, лесами и иными живыми существами (т. е. в широком ее понимании) принадлежала суверенному государству, как Верховному собственнику, утвержденному историческими традициями и конституционным правопорядком. А тот Верховный собственник — суверенное государство -— должен передавать землю по нисходящей линии в сособственность самоуправляемым крестьянским сообществам в лице их полномочных республиканских (автономных), губернских (краевых), уездных (областных), волостных (районных), местных (общинных) земских съездов и сходов крестьянства.. Местный сособственник земли и должен передавать ее в собственность трех видов: наследственную личную, принадлежащую одному домохозяину; наследственную общую, принадлежащую семье, нескольким лицам, не состоящим в родстве, совместно родителям и сыновьям или сестрам; общественную, принадлежащую кооперативу, сообщине, объединению. Приусадебные земельные участки крестьян передаются в наследственную личную или общую собственность. Губернские, уездные, волостные и местные сособственники земли в лице их земских съездов крестьян осуществляют распределение земли по землепользователям и землевладельцам соответственно по Укрепительным Постановлениям, Удостоверительным Постановлениям, Владетельным Постановлениям и Первоначальному Приговору,   Республиканский     сособственник в лице его эемского съезде крестьян имеет право осуществлять соверховное общее распределение земли и контроль за землепользованием и землевладением, а также решать задачи охраны земли и восстановления ее плодородия и определять стратегию налоговой политики. В законах необходимо определить, что домохозяева, семьи и не состоящие в родстве группы лиц, укрепившие за собою землю в наследственную личную и общую собственность могут выходить из местной сообщины как полноправные, нестесняемые, свободные ее собственники, но не должны покидать эту сообщину как сособственники общественной земли и как члены административного и земского самоуправления крестьян, ибо они должны нести общественные обязанности в соответствии с постановлениями земских съездов крестьян. Земля должна облагаться рентными платежами по установлениям губернских земских съездов крестьян, подтвержденными республиканскими земскими их съездами, как плата за пользование самым драгоценным народным достоянием. Потому кредит на рентные и налоговые платежи наследственным, общим или общественным собственникам обеспечивается исключительно крестьянским земельным банком, а залог земли частным лицам, госорганизациям и учреждениям, а также кооперативам категорически запрещается. Все виды собственности и все уровни сособственности на землю должны иметь равноценные юридические права, но преимущество в этом вопросе должно отдаваться наследственным личным и общим собственникам. Крестьянские хозяйства, основанные на наследственной личной, общей или общественной собственности на землю, должны иметь право добровольно объединяться в крупные формы производств для решения общих сельскохозяйственных и иных задач волости, уезда, губернии, республики на началах кооперативного   движения.

Ныне разговор идет о допущенных «ошибках» по отношению к крестьянству в 30-х годах, о личном интересе крестьянина, об аренде земли и арендаторах, о крестьянских хозяйствах и сельскохозяйственной кооперации, т. е. о таких категориях сознания и действия, за которые более полувека крестьяне, и не только они,   подвергались   жестоким   репрессиям.

И глядя на все, что сейчас происходит с крестьянскими, земельными делами и сельским хозяйством, невольно приходишь к выводу: в нас сидит глубоко запрятанная чудовищная болезнь, запрещающая отдавать землю в нравственную ответственность личности крестьянина на правах собственности. Это настоящий социальный и нравственный синдром, который страшнее аналогичного синдрома времен крепостного права. Государственное крепостничество крестьян так жестоко поразило нас, как никогда не бывало в истории. И пока мы не излечимся от этой болезни, не избавимся от этого недуга — не выздороветь нам духовно, нравственно и хозяйственно. Величие П. А. Столыпина как  раз  и состояло  в  том,  что он  видел эту  болезнь   и   смело   пытался  ее  лечить. Великий    опыт    нашей    земледельческой нации говорит о том, что арендованная наследственная   земля   у   государства      даст высокие  результаты  сельского     хозяйства; арендованная   земля   у   того   же   государства   на   долгосрочной   основе   —   неполные   его   результаты;    арендованная   земля   у   колхозов   и   совхозов  —  еще   меньшие   его   результаты;   отчужденное   «владение»   землей      на   коллективных      началах  —   имеет,   как   мы  видели,   гибельные последствия    для     сельского       хозяйства. А   вот   собственная   наследственная   земля, переданная   личности   крестьянина   и     его семье,   даст   в   сельском   деле   результаты самые   выдающиеся   и   совершенно   недостижимые   в   других   типах   землевладения и   землепользования.   И   вот   даже   таких очевидных    шагов   в   разрешении   земельного     вопроса     мы    пока      не    сделали. А   ведь      вопрос  —   самый      неотложный, и в  наши дни он более непрояснен,    чем в   достолыпинские   времена.   Что   касается самого   важного   и   еще  более  судьбоносного вопроса, связанного с земельным, — крестьянского,  то  он  даже  не  приблизился  к   разрешению.  Похоже,  что  именно в последнем вопросе государственная и общественная   деятельность   бродит   как      в потемках!

Необходимо дать простор свободному развитию не только личности крестьянина и его семьи, но и ее сосемьи, сообществу ее сосемей — роду родов, которые суть соборные личности, строящие соборность народа, его духовный организм. В крестьянстве есть такие вопросы, которые и могут решаться как раз только такими единствами — личностями. И здесь мы переходим в область надличностного и надсемейного крестьянского мира, т. е. в подлинную сообщину. Главной, внутренней, онтологической сообщиной, питающей все другие, является нравственно-духовная сообщина. Именно в ней крестьянский мир переходит в «мир церковного прихода» для творения его духовного единства — высшего братского союза, т. е. туда, где Абсолютная Правда всегда стереглась.

А без той Правды не было и не будет крестьянского мира как такового! И Правда та светилась нездешним светом, обогревалась нездешним теплом из народных вековых Святынь — Храмов. И когда Она вновь засияет тем светом, и когда она вновь загреет тем теплом, тогда и наступит оттепель а крестьянском сердце, тогда и отпустит его жуткая тоска, тогда и придет полнокровное, искони чаемое решение крестьянского вопроса, полное исцеление крестьянства и народа. И восстановление, и создание храмов и монастырей по всем сельским весям и градам, тому будет прочной порукой. Дело тут должно касаться не только малых сельских церквей, но и всенародных святынь и прежде всего — крестьянских, таких, как Храм Христа Спасителя в Москве и храм Александра Невского в Саратове. Пусть возгорятся своими куполами и крестами ныне обезображенные берега великих рек Отечества — Волги, Камы,   Оки,   Дона,   Днепра,   Кубани,   Северной Двины, Западной Двины, Невы, Волхова, Немана, Иртыша, Енисея, Оби и других. Вот в покой этих храмов и занесем навсегда списки убиенных крестьян за все десятилетия лихолетья насильственного переустройства сельского мира для столь же вечного их упоминания.

Не долог тот день, когда выздоравливающему крестьянству, как и всему народу, нужна будет, как никогда, и красота окружающего мира, и полнота духовного мира. И тот, и другой мир созидаются духовными силами, которые суть святость мышления, святость чувства и святость воли, как и святость всей жизни! Эта святость как чудодейственный нектар невидимыми струйками разливалась в тело народное, в характеры, в поведение и в строй мыслей людей, где бы они ни находились « что бы они ни делали. Откуда изливался этот нектар? Монастырь — вот тот источник, из которого истекал тот нектар! Во всякого соотечественника, входившего в него с благоговением, вселялась надежда на нравственное его возрождение, и не только его, но и земли, по которой он ходил, но и всех тварей, на ней живших. Всякий тот соотечественник, пребывавший в нем, пусть самыми малыми чувством и мыслью, становился центром мирового согласия и умиротворения. И выходя из монастыря, он нес в себе начатки этого центра в грешный мир несогласия и вражды, преобразуя его хотя бы в мыслях. В суете и бессмыслице, которые накатывались на общественный и материальный мир, монастырь выступал как духовный очаг смысла жизни, как пристанище небесного гражданства, без которого не бывает земного гражданства. Недаром же считалось, что монастыри были академией и думой, судом и законом. Неспроста в них обсуждались национальные, гражданские и общественные дела, вершился суд каждому царствованию, общественному и государственному движению. Не от лиха в них хранилась память прошлого и зарождалась надежда на будущее. Не от праздности в монастырях шла самая важная, самая плодотворная творческая работа, без которой вся жизнь культурная замерла бы!

Такого было значение монастырей для народа, государства, Родины, Отечества! Да, скажут, было и на том кончилось! Нет, не только было, но и будет во веки веков! Ибо: они были и будут духовным сердцем народа, святилищем Абсолютной Правды и духовной здравницей всего сущего на земле! А как жить без того сердца, без той Правды, без той здравницы? Невозможно и погибельно! И когда в каждой области поднимется хотя бы одна такая здравница, тогда можно будет сказать, что дело наше пошло на поправу.

И уж более впредь и никогда, законно, нравственно, духовно всей волей, всем чувством, всем сопротивлением и налеганием не допустим: никаких кабальных налогов на крестьян, никаких растратных строек и производств под видом помощи сельскому хозяйству, никаких отводов земель   без  спроса   и  разрешения  крестьян, никаких затоплений и подтоплений земель, сел и деревень (а те, что затоплены и подтоплены — вернуть к жизни!), никаких сверхмощных, тяжелых и дорогостоящих машин и орудий, губящих плодородие земель и вводящих в нужду крестьян, никаких ядохимикатных производств, убивающих все живое на земле, никаких агропромов и комиссий с замаскированной деятельностью тех же агропромов, никаких ведомств-нахлебников типа известного Минводхоэа, а только — государственная служба землеустройства и землеотвода, — вот и все! Одно дело — строительство элеваторов и зернохранилищ, холодильников и складов для сбережения продуктов сельского хозяйстве, другое — абсурдные, баснословные по стоимости стройки, типа каналов Волга — Чограй, Волга—Дон-2, Волга—Урал и им подобных!

И как бы ни трудно было нам все это начинать, вызволять страну из потрясений и руин, но в том спасение Родины и Отечества.

Прислушаемся к гласу несчастного народа и его крестьянства, к тому, что они давно ропщут и уже вслух говорят. И я вместе с ними тоже давно ропщу и также   давно   им   громко   говорю   вслед.

Разве не надоело народу, а крестьянству в особенности, не иметь собственных земли, домов и усадеб, машин и орудий, своих неразлучных домашних животных, и столько, сколько он хочет, не быть собственником наработанных продуктов? Разве не постыдно ему стало заглядывать в рот бесчисленным «учителям» и «устроителям» его жизни, т. е. быть не самим собой, свободным, самостоятельным и самодеятельным, а зависимым, подневольным рабом? Разве не столь же постыдно ему жить без племени и рода, без памяти и исторических корней, пешкой в игре безнравственных страстей разнузданного и деспотичного «начальства» в лоне всепоглощающего «коллективизма», где никто ни за что не несет никакой нравственной ответственности? Разве не опостылело ему быть связанным по рукам и ногам, парализованным, засаженным в «загон» без свободы творить свое живое дополнение — частную собственность и окружающий мир? Разве не достало ему быть не в соборности, слагаемой личным духом каждого, а только в переламывающем все живое материальном механизме, питаемом материальной нечистью и бездуховной нечестью? Да, надоело, постыдно, опостылело, достало! И он рвется к материальному освобождению, к нравственному и духовному свету! И пока мы не пойдем навстречу к этим его чаяниям, не будет сдвигов к улучшению на Родине, в Отечестве, в крестьянстве,   в   сельском   хозяйстве.

И если наш народ не способен к сохранению и совершенствованию крестьянского строя, то не жить ему под солнцем! Но если он способен к тому, то будет вечен! Надеюсь, что и село на далеком Алтае, на моей малой родине, также восстанет к жизни тем же творческим духом   народа!   Быть   по  сему!

Фатей ШИПУНОВ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *