Опубликовано

НАКОПЛЕННЫЙ ЭКОЛОГИЧЕСКИЙ УЩЕРБ: АРМИЯ НА ТРОПЕ ХИМИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ

(чего и в 2011 году «не заметили» медведевы-трутневы и прочие сердюковы)

ТЕОРИЯ

«Экологическим стандартом» Красной Армии практически в течение всех предвоенных лет был самый неэкологичный подход из всех мыслимых — метод закапывания испорченного или же ненужного химоружия. Осуществлялась этаварварская практика на военно-химических, артиллерийских и иных полигонах, в военных лагерях и складах и во множестве других мест. А распространялась она и на химические боеприпасы, и на сами отравляющие вещества (ОВ).

«Инструкция для хранения баллонов с удушливыми газами в мирное и в военное время» появилась в июле 1919 г.

В ней указывалось, что «баллоны с фосгеном или другими смесями газов, давшие течь, при невозможности наложения свинцового пластыря закапываются в землю…». Для химических снарядов действовал аналогичный «стандарт». В изданном в Петрограде документе в 1919 г. было описано однозначно: потекшие снаряды разряжаются, «жидкость уничтожается выливанием, а запальные стаканы уничтожаются подрывом». Глубина ямы для ядовитых жидкостей предполагалась не очень значительной — от 1,25 до 1,5 аршина.

В более поздних текстах можно найти и детали. Например, в документе Арткома, датированном 22 сентября 1923 г. и относящемся уже к эпохе начала упорядочения артиллерийского дела после Гражданской войны, можно прочитать следующую запись: «В случае обнаружения снарядов… с протекающей жидкостью или издающих запах горького миндаля (или горчицы) с такими снарядами следует обращаться крайне осторожно: работу вести с надетыми противогазами…

Снаряды, обладающие указанными дефектами, после рассоединения их с гильзами подлежат уничтожению путем закапывания их в землю на глубину в два аршина… В одну яму зарывать не более 5 штук снарядов». И позже особых новаций реальная практика не рождала. В «Указаниях для применения химических снарядов» 1924 г. рекомендации были точно такими же: «Неисправные снаряды уничтожаются выстрелом или закапыванием в землю на глубину не менее 1,5 аршина».

В отчете о выполнении опытов на полигоне в Кузьминках, который появился 9 июля 1926 г., было сделано два вывода, вылившихся в последующие указания. Первый вывод касался разрядки снарядов с ипритом: было признано «допустимым… сливание ОВ в яму глубиной не менее 1 метра» с последующей засыпкой землей. Другой вывод относился к подрыву «химических снарядов, снаряженных стойкими ОВ (типа иприта) — закапывание их на ту же глубину при условии, если разрывной заряд не превышает 150 граммов». Единственное, что оставалось неясным из этих опытов, как следует поступать с уже закопанными, но невзорвавшимися снарядами.

Конкретная армейская практика ряда лет была канонизирована в 1927 г. «Инструкцией по хранению химических снарядов на складах военного ведомства». В ней был зафиксирован экономический подход к судьбе потекших химических снарядов любой из семи выделявшихся тогда категорий: «снаряды, которые не удалось разобрать,.. уничтожаются путем их подрыва». Только снаряды 6-й категории (а их содержимое — это иприт) перед подрывом все равно «закапываются в землю на глубину около 1 метра так, чтобы при взрыве не образовывалась воронка». Причина прозаична — бедность на снарядную сталь. Осколки от подорванных химических снарядов в те годы собирались и после дегазации переправлялись на «оборонные заводы», в первую очередь в Златоуст.

Во время технико-тактических испытаний химоружия, состоявшихся в 1931 г. на военно-химическом полигоне во Фролищах (Нижегородская обл.), в инструкции, утвержденной 15 июня 1931 г., было записано следующее: «5. При стрельбе обнаруженные подтекающие мины должны быть отделены и зарыты в землю…»

В следующем году руководители армии, а также транспорта (железнодорожного и водного) формализовали правила перевозок ОВ. Инструкцией, утвержденной совместным приказом трех ведомств от 26 сентября 1932 г., было установлено, что во время перевозок ж/д транспортом «при утечке отравляющих веществ… баллоны, дающие течь, удаляются и закапываются в пунктах, не представляющих опасности для людей и животных, группами не более 5 штук и на глубину не менее 1 метра. Расстояние между группами закапываемых баллонов должно быть не менее 20 метров». В отношении «протекающих баллонов с отравляющим грузом» при их перевозке водным транспортом процедура несколько усложнялась.

Подобные грузы или выгружаются на берег и закапываются, если это возможно, или же «при морских перевозках — могут выбрасываться и за борт».

Кстати, выбрасывание ОВ как средство решения вопроса было придумано много раньше. Еще в документе НКПС от 15 июля 1928 г., который регулировал перевозки ОВ на пассажирских и товарно-пассажирских судах и поездах, были рассмотрены обстоятельства, «угрожающие перевозимым грузам». Решения предусматривались тогда простые: «вынести перевозимые предметы из вагона (судна) или, в крайнем случае, выбросить их».

Возвращаясь к сбору осколков конца 20-х гг., укажем, что они продолжались не так долго. В 1933 г. связи с досрочным окончанием первой пятилетки, в армейской  «Временной инструкции по мерам безопасности при работах с боевыми химическими веществами (БХВ) и материальной частью военно-химического вооружения» содержалась следующая запись: «…если же по каким-либо причинам разрядку и переливание произвести невозможно, тара или оболочки с ОВ после предварительной поверхностной дегазации отвозятся в заранее отведенное место, где и закапываются в землю на глубину не менее полутора метров или уничтожаются (химические фугасы, снаряды и т.п.) путем подрыва …».

Это «экологическое указание», отличавшееся от прежних только лишь заменой 1,5 аршина на 1,5 м, выполнялось истово, поскольку было доведено до всех обладателей бочек с ипритом.

Дальше — больше. Обратимся для примера к «Инструкции по перевозке и хранению авиационных химических бомб, снаряженных БХВ», которую в мае 1934 г. утвердили руководители артиллерийского и химического ведомств. «При обнаружении дающих утечку авиахимбомб производится их разрядка или уничтожение путем расстреливания или подрыва.

После этого корпус закапывается в землю на 1,5 метра «. Тут заблуждаться не приходится: из расстрелянной авиахимбомбы много иприта не вытечет, так что закопанные корпуса тех ипритных бомб опасны и поныне. Та инструкция 1934 г. интересна своей проработанностью деталей. При любого рода перевозках «в случае обнаружения течи ОВ… дающая утечку бомба извлекается и уничтожается путем закапывания ее не менее чем на 1,5 метра в землю». Но это не везде: при ж/д перевозках «дающая утечку бомба извлекается и зарывается в землю в месте по указанию железнодорожной администрации…». Необходимости в согласовании избежать было невозможно даже тогда: землей в пределах 50-метровой зоны от ж/д полотна распоряжалась администрация железных дорог. А еще в пути могли случиться всякие непредвиденные события, и они тоже не были забыты: «при авариях при передвижениях (поломка, опрокидывание подвод и машин, крушение поезда)… все давшие течь авиахимбомбы уничтожаются закапыванием, целые дегазируются и укладываются на другую подводу, машину или вагон».

Рассмотрим, далее, как в те годы относились к химоружию, с которым работали в лабораториях. Об этом можно судить по «Инструкции по профилактике интоксикаций в лабораториях РККА, работающих с ОВ», объявленной 27 марта 1933 г. Наилучшим средством расставания с зараженными ОВ твердыми отходами считались печи для сжигания мусора.

А вот «при невозможности устройства мусоросжигательных печей удаляемые отбросы следует закапывать в ямы, вырываемые в некотором отдалении (50-60 метров от лаборатории), засыпая каждый раз выбрасываемый зараженный мусор хлорной известью и землей». А еще в той инструкции упоминался вывоз зараженного мусора на свалку, причем без предъявления к ней (свалке) каких-либо специальных требований.

Один из принципиальных документов эпохи 30-х гг. в отношении уничтожения ставшего ненужным химоружия — это, пожалуй, «Руководство по хранению, осмотру и перевозкам военно-химического имущества», утвержденное 4 апреля 1936 г. и отпечатанное большим тиражом для всей армии. В этом документе для ликвидации иприта намечалось простое решение: выливание ОВ из бочек в специально вырытую яму глубиной до 1 м, его сжигание в присутствии огнесмеси (80% нефти и 20% керосина) с последующей засыпкой ямы хлорной известью и ее закапыванием. При этом для иприта не делались различия — он мог быть любого типа (обычный, вязкий, зимний). Не делалось и категорических запретов в отношении пропуска одной из операций той процедуры, а именно сжигания. Составители инструкции не заблуждались насчет появления у исполнителей соблазна экономии: яму с ипритом могли закопать и без сжигания, засыпав хлоркой (или не делая и этого), а сэкономленные нефтепродукты использовать по иному назначению. Во всяком случае авторы инструкции не забыли упомянуть о том, что «места сжигания нужно обозначать небольшими рвами и надписями «не вскапывать». Единственное новшество «Руководства» 1936 г. — это замена стандарта глубины. Теперь закапывание ОВ вместо глубины в 1,5 м допускалось на глубину 1 м. Зато со сжиганием.

Итак, начиная с 1919 г., закапывание любых емкостей с ОВ и вообще закапывание химоружия было одним из основных официально утвержденных методов избавления от ненужного имущества Красной Армии.

ПРАКТИКА: ВОЕННЫЕ ПОЛИГОНЫ И ЛАГЕРЯ

Обращаясь к реальной практике, напомним, что первыми участками советской земли, где официально было предписано производить уничтожение химоружия, стали два первых же военно-химических полигона: Кузьминки близ Москвы и Шиханы в Саратовской обл. В первые годы после Второй мировой войны к Кузьминкам и Шиханам присоединился военно-химический полигон в Казахстане (Арысь). А в момент развала СССР и ухода армии России из уже независимого Узбекистана досталось и полигону на плато Усть-Урт в Каракалпакии, хотя знающие люди утверждают, что большие захоронения химоружия там происходили и много раньше.

Уничтожение химоружия на полигоне в Кузьминках началось с 1924 г. и продолжалось несколько десятилетий.

Положение о военно-химическом полигоне в Кузьминках, утвержденное в 1921 г., предусматривало такую задачу, как «утилизация» отходов производств химоружия со всего города. Естественно, что при производстве химоружия на самом полигоне другое окончание работ, помимо закапывания, быть не могло. Во всяком случае при работе немецкой установки по выпуску иприта, которая действовала на полигоне в Кузьминках летом 1927 г., предусматривалось именно такое «технологическое окончание» («по окончании реакции… отработанная смесь будет перекачиваться в яму для уничтожения»). Итак, начиная с 20-х годов, отходы производств ОВ закапывались на территории военно-химического полигона в Кузьминках, и что это варварство продолжалось несколько десятилетий.

Приведем несколько документов, которые свидетельствуют о практике ликвидации отходов 4-х московских заводов химоружия с использованием территории военно-химическом полигоне в Кузьминках.

ИЗ СТАРОГО ДОКУМЕНТА:

«Начальнику ВОХИМУ т.Фишману

Настоящим просим Вашего разрешения на уничтожение на одном из Ваших полигонов испорченных смесей хлористой серы с римитом всего в количестве около 1500 кило с небольшим содержанием римита, получившихся у нас в результате опытных работ и чистки аппаратов…

Директор Ольгинского завода, 26 сентября 1927 г.».

Процитированный документ относится к захоронению отходов опытного производства иприта в Москве на заводе № 51 (будущем ГСНИИОХТ) на территории полигона в Кузьминках. В те месяцы он скрывался в секретной переписке под термином «римит». То же самое относилось ко всем другим производствам многие десятки лет.

Приведем несколько примеров.

В 1932 г. начальник полигона заключил договор с химзаводом № 1 (он же № 51, ныне — ГСНИИОХТ) о захоронении 100 т отходов производств ОВ.

В 1933 г. Дербеневский химзавод заключил с полигоном договор на уничтожение отходов производства дифенилхлорарсина.

В 1934 г. большой начальник из военно-химического управления распорядился, чтобы полигон принял от военно-химического института партию артиллерийских химических снарядов.

Упоминания договоров понятны — уничтожение ОВ и отходов их производства было делом коммерческим. Военные тогда этим доходом жили (и живут такими доходами поныне). Впрочем, отсутствие договоров — тоже не ошибка, а линия поведения. В том же 1934 г. артуправление Красной Армии не только отправило на полигон в Кузьминки партию химических боеприпасов, но и указало в сопроводительном письме, как с ними поступить: «уничтожить путем подрыва или потопления в озере». То письмо любопытно не только упоминанием о потоплении в озере, но и фразой, разъясняющей отсутствие многих договоров: «Все расходы, связанные с этой работой, оплачены наличными».

В 1935 г. большую партию отходов производства ОВ вновь завез на полигон завод-нынешний ГСНИИОХТ.

В том же 1935 г. военно-химический начальник велел не мешать тому, как Военно-химическая академия будет уничтожать на полигоне в Кузьминках отходы от работ с ОВ. Просто не подходить и не интересоваться.

В 1936 г. на горизонте вновь появились два завода химоружия. Завод с Триумфальной площади (площади Маяковского; завод к тому времени уже носил нынешнее респектабельное имя НИОПИК) расстался с отходами от выпуска ОВ. Дербеневский химзавод перебросил 20 машин отходов, содержавших мышьяк (по распоряжению начальника военно-химического управления). Небольшой перерыв в закапывании химоружия в Кузьминках настал лишь в 1937 г., когда в армии, как и во всей стране, шел интенсивный поиск «врагов народа».

Возврат к прошлому начался с осени 1938 г., когда полигон в Кузьминках принял от НИИ-42 (это была очередная форма существования Ольгинского химзавода, известного также и как завод № 1 и № 51, а ныне как респектабельный ГСНИИОХТ) несколько зараженных цистерн по телефонному звонку из военно-химического управления.

В начале января 1939 г. Дорогомиловский химзавод обратился с просьбой об уничтожении на полигоне партии баллонов с фосгеном. В середине января Дербеневский химзавод пожелал уничтожить на полигоне «10-13 возов древесных отходов, зараженных мышьяком». А в феврале дошла очередь и до завода № 93, у которого возникла срочная нужда избавиться от 2000 баллонов с хлором и неизвестными ОВ (именно так было записано в договоре, который был заключен между полигоном и заводом), причем обязательно до праздника 1 мая 1939 г. На все эти просьбы военно-химический начальник Красной Армии отреагировал положительно.

Определенность в эту практику внес лично нарком К.Е. Ворошилову во время визита на полигон 29 марта 1939 г. для осмотра химического вооружения: на прямую просьбу дать официальное разрешение на продолжение уничтожения ОВ он отреагировал столь же прямо («разрешил уничтожать ОВ, только без всяких последствий»). В общем, сговор состоялся, и состояние природной среды Кузьминок вновь перестало кого-либо интересовать — ни военного наркома К.Е. Ворошилова, ни премьер-министра В.М. Молотова. И в том же марте 1939 г., когда гроза над военными химиками уже несколько месяцев как пронеслась и поиски «врагов народа» и «вредителей» прекратились, военно-химический начальник издал приказ о порядке поступления на «уничтожение» на полигон в Кузьминках новых партий «некондиционных» ОВ. И в самом деле — на носу был пролетарский праздник 1 мая и где-то ведь надо было уничтожить сотни баллонов с Угрешского химзавода с неизвестными ОВ, которые неизвестно для чего были изготовлены и неизвестно почему забыты.

В общем феврале 1940 г. военно-химический начальник Красной Армии гордо докладывал о том, что в Кузьминках «на опытном поле промышленность г.Москвы уничтожает ненужные отравляющие вещества… и тем самым очищают Москву».

Получателем доклада был К.Е. Ворошилов, который совсем недавно — в 1937-1938 гг. декоративно «волновался» насчет практики закапывания химоружия на полигоне.

Полигоном в Кузьминках дела с закапыванием химоружия в Москве не ограничивались. Этим же по мере необходимости занимались также две другие головные армейские организации: головной военный институт по разработке химоружия (Богородский вал) и головной операционный склад химоружия (Очаковское шоссе).

Военно-химический полигон в Шиханах (Саратовская обл.) изначально, еще с 30-х гг., планировался в качестве места захоронения отходов работ с химоружием. Их свозили со всей страны, в том числе с военных складов и даже с промышленных предприятий.

Событий было много, причем самых разных. Приведем лишь некоторые.

Для примера укажем на инструкцию по обращению с курящейся ядовито-дымной авиабомбой КРАБ-ЯД, которую испытали в сентябре 1933 г. на полигоне в Шиханах. Так вот, уже в 1934 г. разработчики подготовили «Описание и временную инструкцию по обращению» с ней, и этот документ они не давали никому на утверждение, а просто направили в войска для исполнения. В том описании было зафиксировано следующее правило: бомбы с адамситом, у которых обнаруживались поврежденные корпуса, «немедленно удаляются из бомбохранилища и закапываются на глубину порядка не менее 1,5 метров».

Ближе к осени 1934 г. на полигоне в Шиханах подводили невеселый итог. Слитый из ж/д цистерны и разлитый по бочкам иприт все лето пролежал «под открытым небом даже без затенения, в результате чего 45 т продукта оказались испорченными». Предсказать судьбу того иприта нетрудно.

Роль полигона в Шиханах в делах ликвидации ненужного химоружия особенно возросла в конце 30-х гг.

Для примера укажем доклад военно-химического начальника наркому К.Е. Ворошилову от 17 июля 1938 г. о переносе с полигона в Кузьминках (Москва) в Шиханы работ по уничтожению отходов производства ОВ и ненужных авиационных и артиллерийских химических боеприпасов. Захоронение отходов производств ОВ, впрочем, оставили Москве ввиду трудности их доставки (после войны их тоже начали транспортировать в Шиханы), а вот химические боеприпасы стали активно свозить в Саратовскую обл.

27 февраля 1939 г. военно-химический начальник докладывал руководству Красной Армии об использовании полигона в Шиханах для ликвидации ненужного имущества. В цифрах это выглядело впечатляюще: только за 1938 г. было уничтожено (способ уничтожения не уточняется, это могли быть все: и закапывание, и подрыв, и затопление) около 100 тыс. артхимснарядов и авиахимбомб, а также 20 вагонов отходов ОВ (ясно, что отходы ОВ или закопали, или сожгли). План на 1939 г. был еще масштабнее: уничтожение 200 тыс. химических снарядов. Иногда уничтожение происходило совсем уж бесхитростно. В частности, 29 декабря 1939 г. в приказе по полигону его начальник сообщил о результатах проверки работы склада химоружия, который размещен на территории полигона. Решение было простым:

«Прекратить сдачу на склад ненужных остатков от опытов. Все остатки ОВ, ДВ, артбоеприпасов, если они не представляют собой ценности и не смогут быть использованы в дальнейшем, уничтожать непосредственно в поле».

5 мая 1940 г. датируется документ комиссии, которая занималась уничтожением на полигоне нескольких десятков тысяч авиахимбоеприпасов, причем десятков типов (от небольшой АОХ-8 до гигантской ХАБ-1000). Все они были снаряжены многочисленными рецептурами стойких ОВ: ипритом, смесями иприта с люизитом, азотистым ипритом. А 28 сентября 1940 г. был издан совместный приказ по Управлению артиллерийских баз и арсеналов и военно-химическому управлению об уничтожении партии артхимснарядов на полигоне Шиханы. Всего тогда было ликвидировано 275 тыс. химснарядов калибра 76 мм, в том числе 85 тыс. снарядов с стойких ОВ. Управились как раз к началу войны.

В отношении послевоенных лет характерно письмо наркома химической промышленности в Госплан СССР от 7 июня 1945 г. В нем сообщались данные об остатках химоружия на заводах по его производству, не отправленного в армию в связи с окончанием войны. И некондиционным химикатам, в том числе больше 1240 т иприта, судьба была уготована совсем иная — их было решено отправить на полигон в Шиханы на уничтожение.

На рубеже 50-60-х гг. было произведено захоронение половины накопленных за все годы запасов мяшьяксодержащего адамсита, на выпуске которого мучились рабочие завода в Кинешме в годы войны. Это осуществили на полигоне Шиханы.

Считается, что в Киселевском овраге, в соответствии с распоряжениями СМ СССР от 29 августа 1959 г. и 14 января 1960 г., принятыми по предложению армии, было захоронено 3200 т адамсита. Эти запасы были свезены со всей страны и закопаны в бочках и иных металлических емкостях. Поскольку об том захоронении стало известно обществу в 80-90-х гг., состоялись и кое-какие измерения. Они показали, что со временем под воздействием атмосферных осадков и грунтовых вод адамсит и продукты его разложения проникли на глубину и за пределы могильника. Концентрация мышьяка в почве самого могильника составляет 20 г/кг почвы (превышение над ПДК 10 тыс. раз). Можно, однако, полагать, что далеко не весь адамсит был свезен в Киселевский овраг — частично он мог быть закопан непосредственно на территории войсковых частей.

С начала 60-х гг. полигон в Шиханах стал также местом захоронения отходов от работ, которые выполнялись в обоих институтах, разместившихся в районе полигона и занимавшихся подготовкой к химической войне: военном и гражданском. В частности, при создании в районе Вольска гражданского института химоружия планировалось, что сточные воды его опытного завода будут отводиться прямо на полигон. Состав отходов, содержавших сливы от выпуска фосфорные и психотропных ОВ, не согласовывался с санитарно-эпидемиологической службой и их судьба не обсуждалась. Жидкие отходы выпуска опытных партий ОВ просто выливались на грунт на территории полигона, по крайней мере до 1988 г.

Особо следует выделить те события, которые в силу политических изменений стали известны общественности страны в последние годы XX века. В 1992-1994 гг., например, на территории полигона Шиханы происходило открытое уничтожение химбоеприпасов в больших масштабах.

Перейдем, далее, к деятельности полигонов, стрельбищ и лагерей химической войны.

Укажем в связи с этим принципиальный приказ от 2 апреля 1935 г., в котором нарком обороны К.Е. Ворошилов распорядился «…особой инструкцией установить служебный режим содержания и уничтожения имущества на химических площадках», которые уже были созданы во всех армейских лагерях. Забота маршала понятна: химоружие, выдававшееся со складов в войска для проведения боевой учебы, как правило, назад не возвращалось. А во «Временной инструкции по уничтожению ОВ», которую К.Е. Ворошилов утвердил 24 января 1938 г., вопрос рассматривался еще шире: «Местом уничтожения должны быть полигоны, стрельбища или отдельные участки местности, находящиеся не менее 3-х километров от населенной местности».

Приведем несколько примеров:

21 апреля 1933 г. приказом РВС СССР за подписью М.Н. Тухачевского был объявлен амбициозный «План учений с действительными ОВ», который Красной Армии предстояло реализовать в 1932/1933 учебном году. Приказ относился ко всем воинским частям, которые выводились в лагеря, и он касался всех военных округов и флотов. При этом давались указания по безопасности, позволяющие выделить серьезные моменты для жителей XXI века:

* заражение местности стойкими ОВ путем подрыва химических фугасов (не более 10 шт. одновременно) осуществлять не ближе 1000 м от населенных пунктов; зараженный участок охранять до полной естественной дегазации;

* заражение местности стойкими ОВ путем обстрела химическими минами избранных площадок, расположенных не ближе 2000 м от населенных пунктов (расход — не более 60 мин за один раз); неразорвавшиеся мины должны быть тотчас же подорваны; зараженный участок охраняется до полной естественной дегазации;

* заражение местности стойкими ОВ бомбометанием площадки, расположенной не ближе 2000 м от населенных пунктов  (не более 10 авиабомб одновременно); неразорвавшиеся бомбы должны быть тотчас же после показа подорваны; зараженный участок охраняется до полной естественной дегазации;

* заражение местности артснарядами с стойкими ОВ производится по площадке, в 500-750 м от которой не должно быть людей; неразорвавшиеся снаряды подрываются после стрельб; зараженный участок охраняется до полной естественной дегазации;

* при заражении местности ипритом с использованием самолетов штурмовой авиации высота выливания не должна превышать 100 м, а выделенный участок не должен быть ближе 5000 м от населенных пунктов; с наполненными выливными авиационными приборами самолеты не должны пролетать над населенными пунктами, над местностью с большим движением и скоплением людей; зараженный участок охраняется до полной естественной дегазации;

* при заражении стойкими ОВ кораблей (учения должны быть проведены на каждом боевом корабле, за исключением подводных лодок) ипритом заражаются верхняя палуба и надстройки.

Ясно, что после подобных учений на химических площадках не могли не оставаться утерянные и неподорванные химические фугасы, авиахимбомбы, химмины и артхимснаряды. Да и так называемая естественная дегазация, факт которой устанавливал начальник химической службы, была чревата поражением людей, которые оказывались на участке после снятия охраны.

Работы с действительными ОВ в Ленинградском военном округе (ВО) сопровождались столь большим числом поражений людей, что командующий округом был вынужден издать специальный приказ, где «начальникам лагерных сборов округа и командирам частей» напоминалось о необходимости работы «с боевыми ОВ, тщательно соблюдая меры безопасности».

Отделение в приказе командиров частей от начальников лагерных сборов было далеко не лишним: в то лето многие воинские части работали с ипритом вне перечисленных 12 лагерей, то есть непосредственно в районе своих расположений. В частности, летчики 3-й авиабригады особого назначения оперировали с ипритом на летней площадке аэродрома Детское Село столь активно, что забывали дегазировать зараженные ими поля. Бочки они «хранили» непосредственно на своем поле. Соответственно, среди работавших на соседних полях работниц совхоза «Красный авиатор», который был создан специально для кормления военных летчиков, появились поражения ипритом. А летчики 253-го авиапарка завезенные к ним бочки с ипритом и неизрасходованные в 1933 г. оставили на хранение на своем складе. Не будучи профессионалами-химиками и занятые другими делами, летчики просто забыли выполнять обязательные технологические операции по спуску давления.

Кстати, в то лето 1933 г. в ЛВО произошли неординарные события. В иногороднем отделе склада № 54 (основной склад располагался в Ленинграде, а его отдел был вынесен непосредственно в Левашовский лагерь, ближе к войскам) произошел взрыв бочки с ипритом. При разборе выяснилось, что партия из 34 бочек с ипритом, полученных еще в 1932 г., хранилась небрежно. Кончилось тем, что одна из бочек с «некондиционным ипритом» взорвалась. Судьбу и бочки, и остатков иприта предугадать нетрудно: по действовавшим в те годы правилам они были просто закопаны на территории лагеря.

Прискорбное событие 1933 г., случившееся в ЛВО, высветило еще одну сторону проблемы. Во время подрыва почему-то неразорвавшихся химических фугасов, которые в случае нормального подрыва должны были создать участок зараженной местности, пострадало двое военнослужащих, один из них погиб. Разбор события показал регулярность этого явления, которое было связано с ненадежностью подрывных устройств. Таким образом, вопрос об этой беде ясен: немало химических фугасов, до подрыва предварительно закопанных в 30-х гг. в земли многочисленных лагерей и полигонов, до наших дней лежат в тех землях. Так что беды еще впереди.

Проблема неразорвавшихся боеприпасов — снарядов, бомб и мин — имеет прямое отношение к нашему обсуждению.

Химбоеприпасы в 30-е гг. составляли заметную часть общего боезапаса страны, и во время стрельб они столь же часто во все 30-е гг. терялись и оставались в неподорванном виде на боевых полях, сколь и боеприпасы нехимизированных типов.

Одним из итогов работы с действительными ОВ летом 1933 г. были отмеченные в приказе командующего Приволжском ВО (ПриВО) многочисленные случаи поражения военнослужащих ипритом: в 1-м Оренбургском, 1-м Казанском, Уфимском, Аракчинском, Тоцком и других военных лагерях. Сам факт поражений в первое же лето активного применения войсками реальных ОВ свидетельствует, что во всех военных лагерях ПриВО летом 1933 г. в самом деле оперировали с бочками с ипритом. Соответственно, не могли не закапывать на территориях специальных химических городков «потекшие», полупустые, а также «списанные» (например, будто бы израсходованные) бочки с ипритом.

Среди других событий лета 1933 г. отметим, что в СибВО произошел разрыв бочки с ипритом на Бердском полигоне, что неизбежно должно было закончиться ее закапыванием. В ОКДВА было выявлено, что «в цистернах БХМ систематически накопляются остатки» ОВ, а это означает, что общей системы ликвидации опасного имущества там просто не было. В Московском ВО (МВО) в районе подъездных путей Гороховецкого военного лагеря (именно там был военно-химический полигон МВО Фролищи) за три месяца лагерного сбора 1933 г. произошло 13 аварий и крушений. Работы на полигонах и стрельбищах велись столь неаккуратно, что к началу следующего «летнего сезона» командующий был вынужден издать специальный приказ «об осмотре артполигонов и уничтожении стреляных неразорвавшихся снарядов», оставшихся от предыдущих сезонов — летнего и зимнего.

К сожалению, данные о военных лагерях, действовавших в 1933 г. в БВО и УкрВО, пока привести невозможно. Архив нынешней России продолжает держать их в закрытом доступе. Можно лишь предполагать, что число военных лагерей в БВО и УкрВО, где летом 1933 г. происходили работы с ипритом (включая закапывание), достигает примерно 40-60. Однако разыскивать и сами лагеря, и закопанные бочки с ипритом придется уже не нам, а экологам ныне независимых государств — Украины и Белоруссии.

Среди примечательных событий лета 1934 г. укажем, как 6-я стрелковая дивизия, регулярно выходившая в Орловский военный лагерь, отправила по железной дороге на Очаковский склад в Москву 18 бочек, не очищенных от остатков иприта. О том, что и бочки, и иприт были низкого качества, свидетельствует тот факт, что из 18 бочек 12 войскам пришлось простреливать, чтобы извлечь из них иприт для работ с «действительными ОВ». В приказе командующего МВО по этому событию было отмечено, что «имеют место случаи порчи металлической тары простреливанием». Так была решена судьба бочек с загустевшим ипритом: если нельзя простреливать и хотя бы частично опорожнить, значит, приходилось закапывать без опорожнения.

В ПриВО еще до начала летнего сезона 1934 г. командующий войсками был вынужден распорядиться провести очистку всех полигонов от неразорвавшихся снарядов, которые в его «передовом» округе следовало найти и обезвредить еще осенью прошлого года.

Как именно обращались тем летом с ипритом и другими ОВ легко видеть из сердитого приказа командующего ЛВО от 22 декабря 1934 г. В нем была дана оценка действиям командования 20-й стрелковой дивизии, которое, выведя из Ново-Токсовского лагеря войска на маневры, оставило в самом лагере бочки с ипритом без охраны. Кстати, в том приказе упоминается и о бочке с ипритом, которая в силу испорченности была ликвидирована. Несложно догадаться, как именно. Вся система работы тех лет была нацелена на то, чтобы ничего за собой не оставлять. Отметим, что команда 20-й дивизии, бросившая в военном лагере излишние 11 емкостей с ипритом, 15 баллонов с хлорфосгеном и 13 артхимснарядов, поступила вопреки традиционной линии поведения — остальные команды в десятках других лагерей нашли время закопать излишки заказанного на летний сезон химического имущества.

В СибВО командующий округом был вынужден разбирать ранение красноармейца, которое случилось при подрыве химического фугаса. Выяснилось, что фугасы эти по-прежнему ненадежны. С той лишь разницей, что в отличие от событий в ЛВО в 1933 г. в этом случае фугас после закапывания взорвался «преждевременно». Таким образом, сохраняется неясность в отношении судьбы многочисленных химических фугасов, которые были закопаны в учебных целях в земли лагерей и полигонов и не взорвались.

В 1935 г. руководство армии сделало попытку осмыслить некоторые побочные следствия безудержного увлечения работами с «действительными ОВ». В апрельском приказе, предварявшем летний химический сезон, военный нарком К.Е. Ворошилов был вынужден сделать два распоряжения. Он приказал «организовать во всех частях, полигонах, складах, институтах и учреждениях РККА поверку фактического наличия, состояния и хранения боевых химических веществ», хотя вряд ли это было уже исполнимо, поскольку ОВ расползлись по стране в значительной степени необратимо.

После «ипритного» события лета 1935 г., когда в Монинском лагере 23-я авиабригада во время специального авиахимического учения на глазах высшего начальствующего состава округа облила из ВАПов живого красноармейца настоящим ипритом вместо его имитатора (учебного ОВ), приказом по округу В 1935 г. командующий МВО приказал впредь «занятия с применением иприта проводить исключительно на территориях лагерных химических городков» — похоже, раньше это происходило где попало. Он распорядился также «все остатки ОВ.., которые выявятся к концу лагерного периода, командирам частей направить в военный склад № 67» (имеется в виду артиллерийский склад в Можайске). Впрочем выполнить последний приказ было непросто: во-первых, надо было срочно (еще в июле, то есть задолго до появления знания об объеме остатков) заказать транспорт на сентябрь для спецперевозки ОВ в Можайск; во-вторых, иприт на склад можно было сдать лишь с кислотностью не выше 2%.

Последнее условие было для начальников химической службы, путавших иприт с веществом № 6, вряд ли исполнимым.

Поэтому в приказе была дана подсказка, что иприт с высокой кислотностью необходимо было отправлять не на склад, а на уничтожение. Как именно это выполнить, желающий мог узнать из приложенного к приказу Дополнения к «Инструкции по хранению, сбережению и учету в войсках отпускаемого военно-химического имущества» (изд.1932 г.), которое подготовил военно-химический начальник Красной Армии в предвидении лагерного сезона 1935 г.. А там черным по белому было написано, что «остатки иприта (выпавшая сера), не могущие быть использованными, уничтожаются с

составлением акта». И все. Нынешние экологи, обитающие в Монине и вообще в Московской, Воронежской, Владимирской, Орловской, Тамбовской, Кировской и иных областях, могут сами домыслить, куда подевали ненужный иприт после окончания летнего лагерного сезона 1935 г. командиры частей из нескольких десятков военных лагерей МВО, если артиллерийский склад № 67 в Можайске отказался его принять.

В октябре 1937 г. командующий ЗабВО был вынужден издать приказ «Об оставлении частями иприта без охраны».

Как оказалось, одна из эскадрилий 109 авиабригады покинула место своего размещения в районе разъезда № 111 (ныне ст.Степь Читинской обл.), бросив без охраны 15 т иприта. А танковый батальон 93-й стрелковой дивизии убыл из Иркутска в другое место, оставив на месте 1,5 т иприта. Конечно, командующий округом оценил такие действия резко («Такое безответственное преступное отношение командования частей к боевым ОВ свидетельствует о притуплении воинской бдительности, что могло привести к тяжелым последствиям»). Однако вряд ли можно отстроиться от мысли, что такого рода события относятся исключительно к нерадивым военным руководителям: «радивые» остатки ОВ просто закапывали, чтобы не подставляться под грозные приказы. Во всяком случае в 44-й авиабригаде, повышавшей свое химическое мастерство в районе Красноярска, на аэродроме для отходов ОВ, как упоминается в отчете, «были вырыты ямы». И они не пустовали, если учесть, что в лето 1937 г. этой авиабригадой на обучение было потрачено 4,95 т иприта.

В 1938 г. особых изменений не случилось. В подтверждение приведем цитату из «Отчета о химической подготовке в частях СКВО за 1938 г.»: «БХВ во всех лагерях хранятся без наблюдения и расходуются бесконтрольно;.. не изжита вредная практика — неизрасходованные БХВ за лето закапывают в землю».

Чтобы оценить, как проходила ипритно-люизитная учеба в ЗабВО, где в 1938 г. значительная часть войск не выходила в силу военно-политических обстоятельств в летние лагеря, достаточно ознакомиться с докладом окружного военно-химического руководителя. С одной стороны, он констатировал, что «большинство химических подразделений и других родов войск… прошли большую практическую подготовку по работе с действительными ОВ». С другой стороны, он сообщал факт, который не может не насторожить современного эколога: «В соединениях отсутствуют специальные химические городки для возможности работы с боевыми ОВ и отработки боевых упражнений». Получается, что сегодня мы не сможем судить, где именно войска ЗабВО (36-я, 57-я и 93-я стрелковые дивизии, 15-я и 22-я кавалерийские дивизии, 6-я и 32-я механизированные бригады, а также 29-я, 64-я, 73-я, 101-я, 109-я авиабригады) разливали стойкие ОВ и где они могли захоронить или просто бросить ненужное. В местах своего постоянного расположения или, напротив, в местах временных учений? Похоже, что именно так. Во всяком случае в одном из документов сообщается, что во время учений соединений 1-го стрелкового корпуса временный химический склад, развернутый на разъезде 111 (ныне ст.Степь, Читинская обл.), был готов передать для обучения каждой из его дивизий (36-й, 57-й и 93-й) необходимое количество стойких ОВ и ЯД- шашек.

Обращаясь к 1939 г., укажем, что в соответствующем документе военно-химического управления есть несколько

важных записей. Во-первых, на основании прежнего опыта были сформулированы требования к самим участкам, которые

выделялись для учений в войсках с действительными стойкими ОВ. Во-вторых, сами эти участки должны были находиться

не ближе 5 км от населенных пунктов.

С точки зрения технической, условия для взрыва «химической активности» в РККА в 1939 г. были. На летние учения было выделено иприта столько, что в директиву начальника Генерального штаба РККА попала такая запись:

«В течение текущего года все проводимые полевые учения наземных войск (марши, тактические занятия от батальона и выше, дивизионные и корпусные учения и т.п.) организовать в условиях высотных поливок стойких ОВ авиацией».

К сожалению, теперь уже вряд ли разрешима задача на поиск того иприта в полном объеме. Мы, быть может, сумеем отыскать лагеря и полигоны, где в то лето маневрировали войска Красной Армии. Однако самолеты заправлялись ипритом на временных складах аэродромов и там же закапывали отходы и остатки ОВ. А адреса этих аэродромов

(Красноярск, Детское Село — Пушкин, Воронеж, Гомель…) вряд возможно установить с достаточной полнотой. Тем более разыскивать места временных ям для закапывания ОВ.

Расширение активности военно-химической службы привело к тому, что, по существу, армия и страна были загнаны в экологическую ловушку: чем больше страна выделяла армии ОВ для летнего лагерного обучения, тем труднее потом было освобождаться от излишков этой отравы. И тем труднее найти в наши дни все места летних работ с ипритом и другими опасными ОВ, в частности мышьяксодержащим адамситом. К этому пессимистическому выводу побуждают многие факты. Так, например, переучет ОВ, выполненный по приказу командования ЛВО до начала летнего лагерного сезона, показал, «что отпускаемые для учебной практики войск боевые и учебные химические вещества в частях точно не учитываются, что может привести к чрезвычайным происшествиям». По-видимому, писание подобных приказов было доведено в армии до автоматизма — ведь шел шестой год использования иприта в широкой войсковой практике. Поэтому и меры были намечены довольно бесстрастно: было приказано установить «строгий контроль хранения, учет расхода, оформляя расход актами комиссий, назначенных приказом по части, с указанием в актах, для каких целей, когда и сколько израсходовано» иприта.

О том, что ведение строгого учета ОВ так и не стало нормой в период лагерной учебы, свидетельствует прискорбный эпизод, случившийся в СибВО. В то лето войска округа учились не менее чем в 15 лагерях и иприта ими было получено более чем достаточно — 10 т.

Так вот, в Юргинском лагере СибВО летом 1939 г. шесть колхозников получили поражение ипритом во время сенокоса на химическом полигоне Юргинского лагерного сбора. Это случилось после того, как они «познакомились» с бесхозными емкостями с ипритом. В отличие от многих это событие получило огласку, достигло московских военных коридоров и вызвало волну переписки. При расследовании выяснилось, однако, что проблема более серьезна, чем рядовой эпизод. Как показалось авторам разгромного приказа, полигон будто бы «неудовлетворительно» очищается от ОВ и зараженной тары после работ с химоружием. На самом деле колхозники из СибВО встретились с системой — безответственной и, по существу, преступной. Они были отравлены потому, что встретились с бочками с ипритом на земле, которая по докладам и сводкам уже будто бы была обезврежена; просто исполнители по каким-то причинам не успели закопать  опасное и уже ненужное имущество. Повторимся, события в Юргинском лагере не были случайностью — это была система. Иначе бы командующему округом не пришлось тем летом писать приказ по войскам СибВО о том, что в ряде воинских частей «химические снаряды, баллоны с ОВ, тара ОВ, как правило, не опломбируются и не охраняются».

В завершение обзора событий 1939 г. упомянем запись, внесенную в «химический» отчет СКВО за 1939 г.: «отсутствие в войсках химгородков и химклассов нужно признать нетерпимым». К сожалению, после такой записи поиски закопанного химоружия в этом округе становятся бесперспективными.

Между тем, начиная с 1933 г., с начала сплошного внедрения ОВ в учебную практику Красной Армии, они расползлись по нескольким сотням точек.

Чтобы понять, как приказ о работе с действительными ОВ реализовался на тех территориях, где войска не выходили в летние лагеря (они были «на переднем крае борьбы»), достаточно заглянуть в письмо начальника химической службы ЗабВО от 15 июня 1940 г. Автор извещал начальников химической службы трех дивизий, располагавшихся тогда на территории нынешней Читинской обл. — 15-й кавалерийской (ст.Даурия), а также 65-й (ст.Мациевская) и 109-й стрелковых (ст.Харанор), что в их распоряжение «для отработки занятий по преодолению участка заражения действительными ОВ» выделено по 4 бочки иприта. Однако вряд ли кому-либо пришло в голову выводить части только лишь для работ с ОВ на специальные полигоны. Показные учения проводились прямо в местах расположения частей: 15-я Кубанская кавалерийская дивизия провела свои учения с ипритом в августе 1940 г. в районе своего постоянного расположения около ст.Даурия, 109-я стрелковая дивизия — в районе ст.Харанор, 22-я кавалерийская дивизия — на ст.Хадабулак (они закончились поражением одного химинструктора), 152-я стрелковая дивизия — на ст.Чиндант (Читинская обл.), 114-я стрелковая дивизия — на ст.Дивизионная (недалеко от Улан-Удэ), 93-я стрелковая дивизия — на ст.Антипиха (недалеко от Читы) и т.д.4 Однако израсходовала 15-я кавалерийская дивизия не 4, а лишь одну бочку иприта, равно как и 109-я стрелковая дивизия потратила не более одной бочки. В принципе эти 12 бочек иприта могла ждать несколько более определенная судьба, чем тысяч предыдущих их сестер, однако жизнь по-прежнему оказалась сложнее схем — на будущий 1941 г. «спущенные» со складов в войска и оставшиеся неизрасходованными бочки с ипритом, скорее всего, уже не были потрачены на обучение войск. Они, как и многое другое, по существу, растворились в истории. Так что вряд ли можно сыскать их следы в документах, зато в качестве экологического оружия они показали и еще покажут себя не один раз.

Осталось напомнить о забытых авиационных химических боеприпасах. Летом 1940 г. в Казахстане, южнее Лбищенска, был создан гигантский авиационно-химический полигон. Военно-химические учения и испытания успели провести в осенние месяцы того же года. Что до «излишков» авиабомб с ипритом и синильной кислотой, то вывозить их не стали, а оставили на месте, прикопав в земле до следующего сезона 35 бомб ХАБ-200 с синильной кислотой, 48 бомб ХАБ-200 и 120 бомб ХАБ-100 в снаряжении смесью иприта и люизита и т.д. по всей номенклатуре. Фашистская Германия подкорректировала планы наших летчиков, осталось лишь понять, где ныне покоятся те «прикопанные» авиабомбы с синильной кислотой и ипритом.

Подводя итог лагерной химической активности предвоенных лет, мы вынуждены с сожалением констатировать, что растаскивание ОВ и вообще химоружия было в те годы неизбежно. В пользу реалистичности этого суждения укажем примеры, касающиеся и самих ОВ, и химических боеприпасов.

Начальник штаба Киевского особого военного округа попытался отрегулировать прохождение иприта через войска в 1940 г. в связи с активными работами с ним. Упомянув в своем апрельском распоряжении, что «в конце мая месяца аждой дивизии, бригаде будет подано по 2-3 бочки (около 300 кг)» иприта, он приказал «подготовить соответствующие хранилища… в лагерях типа землянок или погребов. Хранилища должны охраняться… Тара с БХВ всегда должна быть герметично закрыта, лежать на стеллажах». В округе в то лето учения со стойкими ОВ были проведены в воинских частях всех соединений (за исключением частей 15-го и 17-го стрелковых корпусов, которые были заняты другими делами в районе Румынии), однако по окончании летнего сезона никто не стал подсчитывать, все ли бочки к концу ипритного сезона оказались пустыми, а на будущее лето этот вопрос был уже неактуален.

Что касается артхимбоеприпасов, то, чтобы не допустить бесконтрольного их растаскивания, руководство армии попыталось регулировать места стрельб. Сошлемся в связи с этим на приказ наркома обороны. «Впредь все виды учебно-боевых стрельб проводить только на постоянных полигонах». Впрочем, все это было не более чем формальность, поскольку те примерно 35 основных (окружных и корпусных) артиллерийских полигонов, которые были определены по состоянию на 1 сентября 1940 г., далеко не исчерпывали многообразия участков, которые армия фактически использовала для своей боевой учебы.

А приказ по СибВО в тот год выглядел так: «Артиллерийские и все остальные учебно-боевые стрельбы на временных артиллерийских полигонах с сего числа прекратить. Впредь все учебно-боевые стрельбы проводить только на постоянных артиллерийских полигонах». Было даже уточнено, какие участки Сибири надлежало считать «постоянными» местами артучебы: Красноярский, Юргинский, Бийский, Барнаульский, Омский и Славгородский артполигоны. Так вот, из этих 6 артполигонов лишь Юргинский считался окружным и входил в упоминавшийся список из 35 артполигонов. А вот насчет статуса остальных сказать трудно, равно как и о судьбе артхимснарядов, которые прошли через них. В ЗабВО в лето 1940 г. артиллеристы гранили свой боевой талант на девяти артиллерийских полигонах, однако лишь два из них были штатные — окружной полигон наземной артиллерии на ст.Ага и окружной зенитный в Чите-II. А четыре дивизионных полигона наземной артиллерии были нештатные — на ст.Харанор, ст.Хадабудак, ст.Мальта, Чита-II. И этим дивизиям пришлось покидать свои нештатные артполигоны.

В общем, решение это слишком запоздало — следующим летом 1941 г. Красная Армия училась военному делу совсем на иных полях. А о тех артхимснарядах, которые были разбросаны и не подорваны на «временных», равно как и «постоянных», артполигонах, было забыто. По существу, навсегда.

ПРАКТИКА: ВОЕННЫЕ СКЛАДЫ

В период между мировыми войнами Советский Союз располагал сонмищем военных складов, покрывавших всю страну  от Львова до Владивостока и активно оперировавших артхимснарядами, авиахимбомбами, бочками с ипритом, люизитом, смесями иприта и люизитом, дифосгеном, равно как баллонами с хлором, фосгеном и синильной кислотой. Перед складами непрерывно вставала проблема уничтожения ОВ и химических боеприпасов и что разрешалась она экологически неприемлемыми способами.

Обратимся к документам. В августе 1935 г., начальник штаба Красной Армии в письме, посвященном судьбе старых артхимснарядов, констатировал, что «ежегодно значительное количество их уничтожается и закапывается в землю вследствие опасности дальнейшего хранения в складах». Из документов 1928-1935 гг. следует, что в те годы старые артхимснаряды хранились (а после «протечек» и иных неприятностей — закапывались) по крайней мере на 18 складах по всей стране: №№ 22 (Сызрань), 25 (Омск-Московка), 27 (Кременчуг), 28 (Карачев), 29 (Балаклея), 34 (Рыбинск), 35 (Рязань), 39 (Куженкино), 44 (Брянск), 51 (Ростов-Ярославский), 58 (Кухеты), 59 (Пермь-Бахаревка), 62 (Саранск), 63 (Нежин), 66 (Калуга), 70 (Медвежий стан), 72 (Полтава), 136 (Москва, Очаково). На самом деле круг поисков закопанного химоружия должен быть серьезно расширен. В 1918-1924 гг. химические снаряды хранились, по крайней мере, в 65 артиллерийских складах. Всего артскладов было в те годы более 70. Упомянем те, где постоянное или временное хранение химбоеприпасов можно документировать: Александров (будущий артсклад № 65), Архангельск, Буй (50), Вязьма (119), Владивосток (42), Вятка, Георгиевский, Глазов, Екатеринбург, Екатеринослав, Иваново, Елец, Иркутск-Батарейная (41), Казань-Аракчино (43), Калуга (66), Карачев (28), Киев-Печерск (64), Киржач, Ковров (69), Коломна (61), Кострома, Куженкино (39), Кременчуг (27), Купянск, Курск (48; будущий артсклад № 311), Лихославль, Можайск (67), Моршанск, Москва-Лефортово (47), Москва-Очаково (136), Москва-Раево (36), Муром, Нахичевань, Нежин (63), Николаев, Новочеркасск (21), Одесса, Орел, Орша, Коломна-Пески, Пермь-Бахаревка (59), Ржев (40), Ростов-Ярославский (51), Рыбинск (34), Рязань (35), Самара (26), Саранск (62), Саратов, Селещино (142/276), Серпухов (45), Софрино, Сталинград (61), Сызрань (22), Сухона, Тамбов (35), Ташкент (20), Тбилиси-Навтлуг (24), Торопец (55), Томылово (433 в Чапаевске), Тула, Харьков, Челябинск (58), Чита (57), Шилово, Шуя, Ярославль (71). На самом деле число складов, где в те годы хранились артиллерийские химические боеприпасы, много больше. Таким образом, по состоянию на 1935 г. — момент, начштаба Красной Армии озаботился судьбой закапывавшегося старого химоружия, число складов такого оружия следовало считать не менее 71.

Разумеется, наш анализ не должен замыкаться только лишь на артхимбоеприпасах времен Первой мировой войны, а должен включать также склады, где хранились химбоеприпасы более позднего (и менее качественного) изготовления.

Другими словами, к упомянутым 71 складу (в том числе к 39 складам, которые после Гражданской войны были более или менее постоянными и потому обрели в РККА номера №№ 20-22, 24-29, 34, 35-Тамбов, 35-Рязань, 36, 39-41, 43-45, 47, 48, 50, 51, 55, 57, 58-Кухеты, 58-Челябинск, 59, 62-67, 70-72, 119, 136, 236, 433) следует присовокупить большую группу иных, где в 30-х гг. хранились химические боеприпасы.

Приведем этот дополнительный перечень из 140 складов, где в 30-х гг. хранились артиллерийские и/или авиационные химические боеприпасы: №№ 12 (Софийск-на-Амуре), 18 (Керчь), 20 (Ташкент), 21 (Обор-Кругликово), 23 (Сунгач), 27 (Балта), 30 (Тальцы), 31 (Биробиджан), 32 (Арга), 33 (Софийск-на-Амуре), 35 (Мончалово), 38 (Нахабино), 42 (Арысь), 46 (Котово), 47 (Уссурийск), 53 (ст.Сейма, Володарск), 54 (С.-Петербург-Кушелевка), 57 (Лесная), 61 (Ростов-на-Дону), 65 (Закопытье), 68 (Обор-Кругликово), 69 (Полота), 73 (Смоленск), 73 (Кнорринг), 74 (Хабаровск-Красная речка), 75 (С.-Петербург), 76 (Леонидовка), 77 (Благодатное, г.Хорольск), 82 (Кукелево), 85 (Раздольное), 86 (Нерчинск), 87 (Талово), 89 (Галенки), 94 (Омск-Московка), 98 (Занадворовка), 100 (Вятское-на-Амуре), 108 (Моховая Падь), 109 (Шерловая гора), 113 (Арсаки), 114 (ОКДВА), 115 (ОКДВА), 118 (Галенки), 135 (Партизан), 142 (ВМС), 143 (ВМС), 146 (ВМС), 151 (Петровск-Забайкальский), 152 (разъезд 71), 153 (Бырка), 154 (Уруша), 155 (Завитинск), 156 (Бабстово), 157 (Малмыж-на-Амуре), 159 (разъезд Халкидон), 275 (Крулевщизна), 313 (Бырка), 314 (Нерчинск), 315 (Кнорринг), 316 (Завитинск), 317 (Бабстово), 318 (Малмыж-на-Амуре), 319 (Раздольное), 373 (Баку-Насосная), 379 (Левашово-Сертолово-Осиновая Роща), 380 (Толмачево-Луга), 381 (Новгород-Григорово), 386 (Орша-Червено), 387 (Минск-Колодищи), 388 (Осиповичи), 389 (Бобруйск), 390 (Жлобин), 391 (Лепель), 392 (Речица-Калинковичи), 434 (Чернигов), 435 (Овруч), 435 (Коростень), 436 (Белая Церковь), 437 (Житомир), 438 (Умань), 439 (Калиновка), 439 (Жмеринка), 440 (Шепетовка), 441 (Гречаны), 441 (Винница), 442 (Бердичев), 442 (Чуднов-Волынский), 443 (Белозерье), 454 (Верхутино), 493 (Ретиховка), 504 (Чесноково-на-Амуре), 575 (Благодатное, г.Хорольск), 576 (Городок), 577 (Гомель-Прибор), 578 (Конотоп), 579 (Томичи), 580 (Харьков-Васищево), 582 (Михановичи), 583 (Ново-Сысоевка), 591 (разъезд 116 км Зап.ж.д.), 611 (ЗакВО), 614 (Морино), 615 (Великие Луки-Опухлики), 616 (Витебск), 617 (Уречье), 618 (Рославль), 620 (Днепропетровск-Сухачевка), 621 (Кунгур), 647 (Сарны), 649 (Ровно), 655 (Чертков), 662 (Полонное), 667 (Улан-Батор), 718 (Лозовая), 721 (УрВО), 727 (СибВО), 730 (Ичня), 737 (Казинка), 738 (Глотовка), 773 (Артемовск), 829 (Львов-Клепаров), 830 (Черкассы-Волынские), 831 (Ивано-Франковск), 832 (Куровичи), 838 (Гайновка), 843 (Бронно-Гура), 847 (Пинск), 856 (Гродно), 899 (Лида), 959 (Одесса), 960 (Вознесенск), 973 (ОдВо), 974 (ОдВО), 975 (II ОКА?), 976 (Посьет, бывший № 31), 977 (Соловьевск), 981 (С.-Петербург), 982 (Выборг), 987 (Беличи-Коцюбинское), 1011 (Запорожье), 1021 (ЗабВО), 1022 (ЗабВО), 1428 (ЗабВО), 1467 (Великие Луки).

Правила 20-30-х гг. требовали, чтобы «потекшие» авиационные и артиллерийские химбоеприпасы закапывались.

Рациональнее было делать это на территории военных складов, где они хранились. Их уже названо 214. Однако, артиллерийскими и авиационными складами, где ОВ хранились в химических боеприпасах, дело с закапыванием химоружия не ограничивалось. Сами ОВ хранились на военно-химических складах (центральных, окружных и, что особенно опасно в смысле экологических последствий, войсковых): в виде бочек с ипритом и люизитом, в виде баллонов с синильной кислотой и фосгеном, в виде ЯД-шашек. Крупные склады, где в предвоенные годы хранились ОВ различных типов, находились в очень многих местах. Всего их было не менее 28: №№ 20 (Ташкент), 25 (Омск-Московка), 41 (Иркутск-Батарейная), 136 (Москва-Очаково), 137 (Ржаница), 138 (Тверь), 139 (Чита), 140 (Хабаровск-Красная Речка), 141 (Ростов-Ярославский), 147 (Лесная), 148 (Свободный), 150 (Сунгач), 276 (Селещино), 300 (Кнорринг), 301 (Воздвиженский), 302 (С.-Петербург), 303 (Шиханы), 396 (Белозерье), 405 (Ильино), 415 (Арысь), 587 (Львов), 626 (Бердск), 691 (Ревда), 692 (Новочеркасск), 693 (Тбилиси-Навтлуг), 833 (Лида), 840 (Барановичи), 946 (ПриВО), в том числе 23, не упоминавшиеся в списках артиллерийских и авиационных складов.

Приведем примеры из богатой складской практики тех лет:

В марте 1920 г. артначальник Красной Армии после личного осмотра склада огнеприпасов в Торопце (Тверская обл.) распорядился «уничтожить… химические снаряды, дающие утечку, закопав их для этого в землю на глубину не менее 1,5 аршина».

В сентябре 1923 г. в связи с протечкой артхимснарядов, хранившихся в Пермском, Глазовском и ряде других складов, Артком постановил, что снаряды «с протекающей жидкостью или издающих запах горького миндаля (или горчицы)… подлежат уничтожению путем закапывания их в землю на глубину в два аршина».

В феврале 1924 г. на складе артиллерийских боеприпасов в Иркутске (Батарейная) была найдена партия потекших 76 мм химических снарядов, и они были «уничтожены закопкой в землю».

В июне 1924 г. комиссия из Москвы, которая работала на Ржевском артскладе (Тверская обл.) в связи с необходимостью разгрузки его от уже ненужного имущества обнаружила партию химических мин в количестве 1200 шт.

Хранились они «на открытом воздухе». Было предписано складу мины те «зарыть в землю на глубину два аршина вне района склада вблизи проволочных заграждений».

Однако, несмотря на то, что еще в 1923 г. из Москвы были «даны полномочия начальникам артскладов на самостоятельное уничтожение опасных огнеприпасов», у некоторых складских работников возникали сомнения. Во всяком случае в апреле 1924 г. в Москве по инициативе Шуйского склада (Ивановская обл.) обсуждала судьбу химснарядов, которые хранились в нем и которые в случае протекания «зарывались в землю». Склад считал, однако, что в будущем «поступать таким же образом… невозможным из опасений отравить местность, окружающую зарытые в землю химснаряды», и спрашивал указаний. Впрочем, реальная жизнь продолжалась своим чередом: каждый склад поступал по-своему.

В ноябре 1924 г. начальник артиллерийского отдела Приволжского ВО в своем письме в Москву обобщил практику закапывания химоружия на конкретном примере. Как оказалось, «в Пермском артскладе ежемесячно обнаруживаются в среднем 3-4 штуки (в иные месяцы и больше) протекающих химснарядов, которые… приходится не разряжая закапывать в землю».

Аккуратное хранение химоружия не было сильной стороной работников химического склада № 136 в Очаково (Москва).

В сезон 1925-1926 гг. на складе была выполнена масштабная операция по закапыванию в землю содержимого 5000 протекших химснарядов калибра 76 мм, хранившихся в 250 ящиках. Расчет труда рабочих богат живописными деталями:

1) перевозка на тачках от места хранения к месту разрядки (недалеко — на 200 саженей от складского помещения);

4) выливание жидкости; 5) выкапывание ям (250 штук: одна яма на один ящик); 6) закапывание ям. На все про все ушло 852 человеко-дня. Так что нынешние жители Очакова могут даже поинтересоваться судьбой ям, куда было слито содержимое потекших химснарядов, в соответствии с приказом по артиллерии № 385.

В декабре 1928 г. начальник склада № 34 в Рыбинске (Ярославская обл.) докладывал в Москву о результатах осмотра хранившейся там партии 76 мм химических снарядов. Вопросов не задавалось — просто было доложено, что «протекающие снаряды закопаны в землю».

В октябре 1929 г. со склада № 28 в Карачеве (Брянская обл.) в Москву было доложено, что с несколькими сотнями 76 мм артхимснарядов, которые потекли в 1928-1929 гг., поступили просто: они «не разряжались и закопаны в землю».

Химический склад № 136 (Москва-Очаково) работал столь неаккуратно, что стал досаждать окрестным жителям. И в 1933 г. встал вопрос о прекращении в Очакове работ с ОВ. Летом 1933 г. после очередной серии неприятных событий военно-химический начальник Красной Армии был вынужден издать приказ о прекращении хранения ОВ на этом складе.

И сделал он это не по доброй воле, а по прямому распоряжению военного наркома К.Е. Ворошилова. В том приказе было однозначно приказано, что все ОВ (и иприт, и синильная кислота, и фосген) должны быть вывезены в две точки — на химический полигон в Кузьминки близ Москвы и на химический полигон в Шиханы. Москва оказалась много ближе.

Ясно, что развезли лишь химоружие, которое могло пережить транспортировку. Остальное, по правилам тех лет, ждало закапывание на территории самого склада.

В 1933 г. на складе № 140 (Хабаровск-Красная речка) проблем с закапыванием ОВ не было: когда в 1933 г. лопнул обруч на одной из бочек с ипритом, то, как написано в документе, «все вещество (120 кг) ушло в землю». Окончание этой истории в документе не отражено — им никто не заинтересовался.

В конце августа 1938 г. на артскладе № 53 в Сейме ( Нижегородская обл.) была обнаружена протекшая авиахимбомба типа ХАБ-200. Москве сообщалось, что та бомба была «зарыта на площадке «С» в землю» на территории склада до принятия решения.

В 1939 г., при строительных работах на складе № 31 в Биробиджане (Еврейская автономная обл.) были выкопаны около 100 авиахимбомб, из которых около 20 были начинены ипритом. С немалыми бедами для персонала.

Важно иметь в виду, что в 1939-1940 гг. артиллерийские склады страны получили множество указаний об изъятии из обращения отдельных элементов боеприпасов и даже целых выстрелов. По одному из документов 1940 г. по войскам прошло указание об изъятии из обращения всех 76 мм осколочно-химических снарядов «снаряжения до 1937 г. включительно всех партий и заводов». А документом 1939 г. предписывалось изъять «осколочно-химические снаряды всех калибров (76 мм, 107 мм, 122 мм и 152 мм), за исключением осколочно-химических 122 мм снарядов снаряжения 1936-1937 гг.». По одним видам этого негодного артимущества приказывалось произвести уничтожение подрывом на месте, по другим — отправлять на артсклад № 53 в Сейме (а все негодные авиационные боеприпасы отправлялись на склад № 50 в Буй). У этого вида неисправной химической продукции могла быть одна судьба — быть закопанными на территории складов и/или полигонов.

Есть и еще один вопрос. Перед самой войной шла активная переписка химического управления Красной Армии с химическим и некоторыми другими складами (№№ 58, 137, 140, 141, 276, 147, 150, 396, 302, 303, 626, 693 и др.) по поводу долговременного опытного хранения стойких ОВ в бочках. А потом началась война. Ясно, что складам №№ 136 (Москва), 137 (Брянская обл.), 138 (Тверь), 276 (Полтавская обл.), 302 (Ленинградская обл.) и 396 (Черкасская обл.) после 22 июня 1941 г. пришлось туго. И далеко не факт, что все бочки с ипритом и люизитом с этих складов были вывезены в тыл, а не закопаны на месте.

Закапывание химоружия в районах складов хранения химоружия было обычной практикой и в послевоенные годы.

В частности, в районе Мирного-Марадыковского (Кировская обл.) в результате многолетних работ по уничтожению химоружия местность в воинской части оказалась зараженной.

Помимо захоронений, армия производила также затопления химических боеприпасов и ОВ на сухопутье: во внутренних водоемах (реках, озерах, болотах), а также в прибрежных водах морей в тех случаях, когда вывоз химоружия был практически невозможен (Камчатская обл.). Затопления в болотах и озерах Пензенской, Кировской, Томской, Мурманской и других областей производились многие годы, иногда до самого последнего времени и, возможно, происходят до сих пор. Особенно опасны в связи с этим опытные образцы химоружия третьего поколения, о котором абсолютно ничего не известно ни населению, ни даже МЧС, а будущие поколения, возможно, не будут иметь и документов. Подчеркнем, что затопления химоружия в водоемах на сухопутье (болотах и озерах) были не только одним из излюбленных занятий военных химиков. Важно, что, в отличие от захоронений в земле, этот способ избавления от химоружия и остатков ОВ использовался по личной инициативе руководства военно-химической службы СССР. Во всяком случае он не был не только освящен, но даже упомянут ни в одном документе предвоенных лет — ни в одной инструкции военно-химической службы и ни в одном приказе. Такие защитники Родины возглавляли нашу военно-химическую службу.

В послевоенную эпоху практика затоплений была расширена и стала нормой, хотя и не была освящена соответствующими приказами и инструкциями.

Так, начиная с конца 40-х гг., в районе поселка Леонидовка (Пензенская обл.) было осуществлено массовое затопление в озере Моховое авиахимбоеприпасов, в том числе с фосгеном  и синильной кислотой. Многие годы база авиахимвооружения в районе пос.Мирный-Марадыковский (Кировская обл.) уничтожала ненужные ей ОВ первого поколения (иприт, люизит и т.д.) сливом в воду. Работы велись круглый год. Уничтожение химоружия в болотистых местах в районе города Буй (Костромская обл.) также не обходилось без использования болот для этих варварских работ.

Работы по уничтожению химоружия с помощью затопления в водоемах производились и в районе Копорья (Ленинградская обл.). На рубеже 50-60 гг. в районе нынешнего Соснового Бора осуществлялась массовая ликвидация содержимого склада авиационных химических боеприпасов.

*   *   *

В целом ситуация, складывающаяся в связи с захоронениями и затоплениями химоружия, неблагоприятна. Общество не располагает официальными и достоверными данными о том, где военные химики подложили ему химические мины в виде прошлых захоронений. Поэтому пока даже не поставлена задача разработки программ обследования и реабилитации этих территорий. В свою очередь, армия не расположена изменить свою антиобщественную позицию. Вряд ли такое противоестественное положение может оставаться неизменным слишком долго без ущерба для населения.

Из книги Л.А.Федорова. «Химическое вооружение — война с собственным народом (трагический российский опыт)». Москва, 2009, изд. РОДП «ЯБЛОКО», т.т. 1-3, 1016 стр.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *